Рядом, прижавшись к мадам Делакроа, стояла Венера. Она спустилась в простом, но отчётливо траурном чёрном пальто, слишком взрослом и строгом для её лет. Лицо под антрацитовым крепом шляпки было прозрачно-бледным, как воск, глаза опущены. В этом наряде утончённая яркая княжна напоминала лишь тень прежней себя.

Марья Андреевна Ирецкая собирала вокруг себя остальных смолянок. Додо ворчала на неудобные галоши. Быстрова прятала зевки за ладонью в перчатке. Анна Шагарова что-то сердито нашёптывала сестре Наде, вид у которой был весьма болезненный и прямо-таки жёлтый. София беспрестанно бросала на доктора томные взгляды, но тот и головы не поворачивал в их сторону. Эмилия была занята тем, что присела на табурет, чтобы крепче зашнуровать ботинки.

Граф Обухов-старший вполголоса говорил лакею про сани, на которых возвращаться по грязи будет крайне несподручно. Казалось, он вовсе не замечает отсутствия сына в прихожей.

Германа Борисовича можно было заметить снаружи. Молодой Обухов мерил двор шагами, будто пребывая в собственном нетерпеливом ожидании.

Эскис стоял чуть в стороне возле Гаркевича. Пока лакеи собирали пожилого господина в дорогу, Алексей Константинович задумчиво разглядывал узорчатую плитку пола при входе. Его медицинский саквояж был уже при нём.

Князь Дашков, завернувшись в старомодную цигейковую шубу, бурчал на погоду, а полковник Бражников молча переобувался. Весь его багаж был при нём, что говорило о том, что сразу после богослужения полковник уедет. Похоже, с князем они так и не помирились после истории с «тенью» в английском пальто. Каждый из них считал, что разыграли именно его, и упрямо ждал извинений.

Всей кутерьмой дирижировала Анфиса. Она указывала лакеям, куда ставить вещи, в какой экипаж загружать чемоданы в первую очередь, чья верхняя одежда требует особого внимания и тому подобное.

Казалось, ещё секунда – и князь махнёт рукой и вся процессия хлынет на промозглый воздух, унося с собой неразрешённые тайны. Голицын дождался, когда все соберутся. Он уже открыл рот, чтобы дать сигнал к выходу.

И в этот миг на пороге парадных дверей возник Герман Обухов. За его спиной маячил слуга. Молодой парнишка только что въехал во двор на лошади, которую гнал нещадно, несмотря на дурную дорогу. Едва он спешился и сказал что-то Герману Борисовичу, как тот устремился обратно в дом. Словно ожидал некоего знака и наконец получил его.

– Михаил Александрович, – его громкий голос перекрыл общий гул. – Тысячу извинений за несвоевременность. Однако возникло особо деликатное дело, не терпящее отлагательств. Вопрос чести и справедливости. И он, к несчастью, касается непосредственно вашего дома.