– Пойдём, – твёрдо сказала Варя, беря Венеру за руку. – Мы только зря Марусю переполошили. Глядишь, обморок с ней сделается. – Она улыбнулась напуганной горничной: – Маруся, милая, ты нас прости. Мы уже уходим. А ты спи дальше. И никому не говори, что мы заходили. Даже Анфисе, хорошо?
Девушка отрывисто кивнула.
Венера позволила поднять себя с колен. Её лицо было пепельно-бледным, словно у неё отняли ещё нечто очень важное.
Они молча вышли, оставив Марусю сидеть на кровати и шептать молитвы, глядя на иконы.
В коридоре, в кольце дрожащего света лампы, Венера вдруг схватила Варину руку с такой силой, что та вздрогнула.
– Их украли, да? – прошептала она, и её голос сорвался. – Письма. Значит… значит, она не просто так погибла. И Жорж… Господи, помилуй. Варя, что, если это всё из-за него? Что, если он что-то натворил? Или их любовь кому-то поперёк горла встала?
Варя не собиралась обманывать её пустыми утешениями. Она лишь крепче сжала холодные пальцы княжны.
– Завтра, – упрямо пообещала Воронцова, глядя прямо в её полные слёз глаза. – Завтра мы всё узнаем. А сейчас надо спать. Ты не одна, помнишь? Додо с тобой, а мы с Эмилией за стенкой. Если нужно, стукни, и я прибегу.
Они поднялись по тёмной лестнице. В свете от лампы это далось им легко и без приключений. Варя проводила Венеру до её комнаты, где сладко похрапывала Додо, обняв потрёпанный учебник по механике. Обменявшись последними безмолвными взглядами, они расстались.
Глава 17
Серое утро прокралось в комнату без спроса, заменив собой бархатную тьму ночи. Оно не пришло с рассветом. Рассвета, видимо, не случилось вовсе. Просто чёрный потолок постепенно стал пепельным, а затем слился с грязно-кремовыми обоями в одно сплошное унылое пятно. Варя лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к новым звукам: не к скрипам и шорохам, а к мерному тиканью ходиков и монотонной капели за окном.
Оттепель. Слово, ещё вчера сулившее облегчение от внезапно ударившего мороза, сегодня прозвучало как приговор.
Воронцова поднялась и подошла к окну. За стёклами открывался жалкий вид. Величественный парк Озёрок производил удручающее впечатление. Снег, ещё недавно лежавший пушистым, искристым ковром, осел, потемнел, стал зернистым и грязным, как крупная соль, смешанная с пеплом. Все дорожки расчистились от белизны, обратившись в месиво. С крыш капало. Веяло промозглой сыростью, ещё более неуютной, чем снег с дождём в пятницу вечером, когда девушки только ехали сюда.
Вся благородная, подёрнутая инеем красота усадьбы таяла на глазах, обнажая унылую осеннюю сущность этих мест. И над всем нависал низкий свинцовый потолок облаков, не обещавший ни солнца, ни снега – лишь бесконечную тоскливую сырость с лёгкой моросью, будто просеянной сквозь сито.