Елизавета спрятала лицо на его груди и сдавленно всхлипнула.
Эскис почувствовал, как её худенькое тело содрогается в беззвучных рыданиях.
– Всё будет хорошо, – прошептал он, прижимаясь губами к её волосам. Они пахли тем же больничным мылом. – У меня есть план. Надёжный. И я буду не один претворять его в жизнь. Человек, чьей помощью я заручился, способен швейной булавкой вскрыть любой замок и шутки ради поменять фуражки на головах двух городовых так, что они и не заметят. Когда нужно, он ни перед чем не остановится. И я тоже.
Алексей хотел успокоить, но, кажется, последняя фраза лишь напугала её. Крепче обняв Елизавету, Эскис почувствовал, как напряжение в её плечах сменилось новой, более глубокой дрожью. Тогда он отстранился и взглянул ей в лицо. Слёзы скатывались по её щекам, но в глазах, помимо страха, читалась досадная покорность обстоятельствам.
– Я всё беру на себя, – упрямо повторил он, вытирая её щёки большим пальцем. – Вы должны лишь дождаться. Я сообщу вам все подробности сразу, как представится случай. Вы ведь верите мне?
– Да, безусловно, – горячо прошептала в ответ Бельская.
За спиной раздалось сухое покашливание. В дверях зимнего сада стояла сестра милосердия.
– Пора, барышня, – равнодушно позвала она.
Елизавета вздрогнула и отрывисто кивнула. Она сняла с плеч сюртук и возвратила Эскису, а затем рассеянно улыбнулась и поправила его криво повязанный галстук.
– Ну вот. Так вам намного лучше. Берегите себя, Алексей Константинович.
Он сдержанно поклонился в ответ, не в силах произнести ни слова. Надеть сюртук, повернуться и зашагать к выходу сквозь запах земли, лекарств и отчаяния – каждое движение требовало от него нечеловеческих усилий.
Эскис не оглянулся. Оглянуться значило увидеть, как её тень растворяется в сером свете оранжереи, поддаться скверным тревогам и усомниться в своей железной правоте.
В вестибюле он молча сунул швейцару второй жёлтый конверт, едва ли не толще того, что остался на столе у Веретенникова. Старик даже не взглянул на него, лишь лицо на миг исказилось чем-то похожим на жалость. Но Эскис уже не видел этого. Он на ходу надел пальто и вырвался на волю, в колючий, промозглый ноябрь, который после больничной духоты показался ему обжигающе чистым.
Глава 2
Эту комнату воспитанницы прозвали «чайной конторой» забавы ради. Она виделась им самым неинститутским местом во всём Смольном.
Сюда не долетали ни звонки уроков, ни переливы хорового пения, ни даже приглушённый гул девичьих голосов. Комната пряталась на верхнем этаже рядом с архивом, куда смолянки не ходили вовсе за ненадобностью, и служила пристанищем для формальностей, требовавших камерности и секретности. В «чайную контору» приглашали родителей для деликатных бесед. Здесь же заседали инспектора из Мариинского ведомства во время редких, но тщательных проверок. Это была комната служебных чаепитий, где пахло не мелом и чернилами, а пыльным бархатом старинной мебели, воском для полировки паркета и душистым китайским чаем.