– Тишина! – прогремел полковник Бражников так яростно, что все голоса разом умолкли. – Дайте девице договорить!
Воронцова с благодарностью чуть склонила голову в его сторону, а после быстрее и громче произнесла:
– Аглая узнала о планах Георгия Михайловича и отказалась в них участвовать. Смею предположить, что она пригрозила раскрыть весь их замысел князю. – Варя сделала шаг к Жоржу. – На этой почве вы с ней поссорились. Там, у пруда, возле кустов сирени. Говорили о предательстве – её предательстве ваших «благородных» планов. Она выхватила у вас флакон и вылила почти весь яд на землю, чтобы разом покончить с этим кошмаром. Вы отняли у неё склянку и в ярости швырнули её в кусты. Вы схватили Аглаю за руки. Боролись. Она вырывалась. Затем упала и расшиблась насмерть. Или, быть может, это вы толкнули её?
Варя перевела дух. Останавливаться было нельзя, поэтому она с напором продолжила свою обвинительную речь:
– Увидев, что натворили, вы решили доиграть спектакль до конца – перенесли её тело под старую иву к самой воде. Чтобы всё выглядело как несчастный случай. И как логичное пугающее исполнение самой страшной части пророчества. «Могила». Вы надеялись, что мистика, страх, общая паника – всё скроет следы борьбы и настоящую причину её смерти. Вы сделали из трагедии декорацию, а из убитой возлюбленной – часть своего грязного плана. И после её смерти вы не остановились. Напротив, принялись уничтожать улики: украли из комнаты Аглаи и сожгли ваши письма, которые могли раскрыть правду о ваших с ней планах. Затем рылись в комнате отца в поисках компромата на свою семью. А после?.. Георгий Михайлович, что вы хотели устроить после того, как разъедутся гости? Нашли бы способ завершить начатое, а потом вернулись бы в Париж как ни в чём не бывало?
Воронцова наконец замолчала. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее.
Вопрос повис в воздухе. В комнате было так тихо, что даже дыхание казалось преступно громким. Все смотрели на Жоржа, который стоял, опустив голову. Его плечи содрогались – то ли от злости, то ли от сдерживаемых рыданий.
Но Георгий Михайлович вовсе не собирался ни плакать, ни оправдываться. Он дослушал Воронцову до этого самого момента стойко и с относительным достоинством. И лишь теперь вскинул голову и с горькой усмешкой отчеканил ей в лицо единственное слово:
– Дура.
Глава 19
Казалось, само время замерло, застигнутое врасплох этой словесной пощёчиной.
Пауза длилась не более двух секунд. Первым опомнился Герман Обухов.
Он сорвался с дивана с такой энергией, что старый Борис Иванович инстинктивно протянул руку, чтобы удержать сына, но не успел. Молодой граф шагнул вперёд. Всё его тело напряглось. Лицо исказила не холодная аристократическая ярость, а острая потребность защитить дорогого ему человека. Глаза, тёмно-серые с зелёными искрами, вспыхнули таким огнём, что Жорж невольно дёрнулся в руках конюхов.