Сумрак, наступивший сразу после короткого дня, окутал усадьбу. Зажгли электричество. В парадных залах навязчиво пахло воском и лавандовым полиролем. Но всё побеждал соблазнительный аромат жареной дичи и сдобных пирогов – обещание хлебосольного ужина в честь приезда любимой дочери и дорогих гостей.

Суета перетекала из коридоров в гостиные. В бальной зале, где завтра предстояло кружиться парам, сейчас с тихим скрипом передвигали мебель и расставляли вазоны для живых цветов, которые должны были привезти из столицы поутру. В малой столовой же накрывали на стол. Там звенела посуда и звучал ворчливый голос князя Дашкова, который о чём-то спорил с экономкой.

А у конюшен, освещённых редкими коптящими фонарями, кипела своя, невидимая для господ, работа. Форейторы и конюхи, кутаясь в короткие тулупы, принимали запоздалые экипажи, распрягали и отводили вспотевших лошадей в стойла. Хлопот у них в эти дни было больше всех. Праздник в барском доме всегда оборачивался для дворни лихорадочной гонкой. Заправлял там старый конюх Фёдор. Про него Венера говорила с особой теплотой, как о человеке, который покрывал любые её детские шалости. Варя заметила старика лишь мельком, когда они только приехали. Ей он показался молчаливым и усталым слугой, всецело преданным своему князю.

В столовой, куда спустя час Анфиса проводила смолянок и Марью Андреевну, уже собралось небольшое общество.

Сама комната, в отличие от помпезной гостиной, дышала сдержанной солидностью. Стены, обитые шёлковыми обоями с малиновыми пионами, будто впитывали свет массивных серебряных канделябров. Чернильный мрак за высокими окнами в обрамлении бархатных штор цвета спелой сливы делал помещение ещё более уютным.

Погода там испортилась окончательно. Мокрый снег зачастил так, что не видно было ни зги. Повезло тем гостям, кто уже успел доехать.

Но ненастье снаружи занимало людей меньше, чем длинный стол, покрытый ослепительно-белой скатертью с кружевными рюшами, на котором будто плыл восхитительный французский сервиз, серебряные приборы и изумительной красоты блюда из хрусталя в форме рыб, где уже дожидались своего часа закуски.

Смолянки выделялись на общем фоне скромным, почти монашеским обликом. Ирецкая, чей чуткий педагогический слух, казалось, улавливал даже биение непослушных сердец, строжайше запретила в этот вечер какие-либо вольности. Она не уставала повторять, что их честь – это честь всего института. Поэтому вместо нарядных туалетов девушки надели лучшие, но строго регламентированные платья коричневого или тёмно-зелёного цвета. Волосы были убраны в гладкие, тугие косы. Ни единого выбившегося локона Марья Андреевна не пропустила и самолично переплела Наденьку Шагарову. В процессе Надя захныкала и сказала, что любимая классная дама натянула ей кожу так, что она не может теперь закрыть глаза. Другие девушки только посмеялись, но рисковать неопрятным видом не стали. Поблажку на лёгкие причёски и ленты Ирецкая обещала дать только завтра, на балу. До той поры они должны были оставаться безупречными ангелами на фоне праздничной жизни, образчиком строгого воспитания и добродетели Смольного института.