Алексей Константинович выдохнул, проводив их взглядом. Это тихое, упорядоченное безумие, запах антисептиков, валерианы и брома, усыпляющих волю, – всё давило на нервы сильнее, чем любой надсадный крик.

Он тряхнул головой, отгоняя тяжёлые мысли, и твёрже зашагал к двери кабинета главного врача.

Она оказалась приоткрыта. Эскис постучал костяшками пальцев в такт собственному сердцу и, не дожидаясь ответа, вошёл.

Доктор Николай Сергеевич Веретенников сидел за письменным столом над раскрытой медицинской картой очередного пациента. Судя по толщине папки, случай был сложный, оттого доктор пребывал в состоянии глубокой задумчивости. Он словно не сразу заметил приход гостя.

Николай Сергеевич был не стар, лет сорока пяти на вид, но седина уже густо пробивалась в тёмных, аккуратно зачёсанных назад волосах, а на желтоватом лице с правильными, почти аристократическими чертами лежала печать хронической усталости. Его белый медицинский халат, надетый поверх рубашки и жилета, сидел на нём достаточно свободно. Эскис считал это неудивительным. На изматывающей работе у доктора хватало поводов похудеть.

Увидев визитёра, Николай Сергеевич не поднялся, лишь откинулся на спинку кресла. Карандаш, которым он делал пометки, замер в его пальцах.

– Алексей Константинович, – вместо приветствия произнёс Веретенников с ноткой удивления. – Вы – воплощённое нарушение режима. Моего личного и пациентки Бельской.

– Николай Сергеевич, здравствуйте. – Эскис остановился перед его столом. – Десять минут. Ровно. И больше я не побеспокою.

– Вы так говорили в прошлый раз. А потом явился её беспокойный отец, которому, к слову, тоже не помешала бы определённая терапия. Не имею ни малейшего понятия, кто из персонала ему донёс, но наверняка у него есть свой человек. – Веретенников поставил карандаш в медную подставку. – Вы представляете, что здесь творилось? Он кричал так, что пациенты в восточном флигеле начали истерику. Бельский грозился отозвать лицензию, разорить лечебницу, привлечь лично меня к суду за «потворство разврату». А вам он запретил приближаться к его несчастной дочери под угрозой… весьма серьёзных последствий. Для вас обоих.

На последних словах Веретенников многозначительно покачал головой.

Эскис почувствовал, как холодок сырой одежды просачивается сквозь сукно сюртука к коже. В своих мыслях он отчётливо увидел эту сцену: малиновый от ярости Фёдор Павлович Бельский, бывший сенатор и прокурор по уголовным делам, в одночасье вынужденный оставить государственную службу из-за трагедии его дочери. С его напором тягаться было совершенно невыносимо, особенно когда тот пребывал в ярости. Разумеется, ответом на его появление стало трусливое, вынужденное согласие врача.