Венера умолкла. Её плечи опустились, а свет в глазах померк, сменившись новой, более острой тоской. Она устремила взгляд в окно, в серую мглу густеющих сумерек, будто пытаясь увидеть там человека, с которым их разделяла тысяча вёрст.

– Теперь мне придётся в следующем письме написать ему, что… – Голос княжны сорвался, став тонким и беззащитным. – Что мне ему написать, девочки? Что Аглаи больше нет? Я даже не знаю, какие слова подобрать. «Скончалась»? «Погибла»? «Ушла»? Всё звучит ужасно и… неправдоподобно.

Венера накрепко сжала губы, и в её больших глазах задрожали слёзы.

– Ну, mon ange, не нужно, право! – Эмилия тотчас оказалась подле неё и притянула к себе в ласковые объятия. – Нельзя расстраиваться, покуда праздник. Мы с вами оплачем Аглаюшку, но потом. Чтобы никто не знал, никто свой нос любопытный не совал. Правда, Варенька?

– Разумеется, – механически ответила Воронцова, которая тоже подошла к Венере с другой стороны и, присев на корточки, обняла её.

– Merci[27] , – всхлипнула Венера, сдерживаясь.

Воронцова выудила из рукава чистый платочек и протянула ей.

В рассказе Венеры Варя услышала не просто историю про потерю подруги. Ей открылась маленькая трагедия в двух актах: здесь, возле заснеженного пруда, и там, в далёком Париже, куда это известие ещё только полетит на бумажных крыльях. Убитая переставала быть просто «горничной». Она становилась Аглаей, девушкой, которая знала про звёзды и травы, получала в подарок стихи и взамен дарила засушенные цветы. Девушкой, связанной с уехавшим наследником тайной и, очевидно, глубокой симпатией.

Личная драма в доме Голицыных накладывалась на финансовые махинации, делая картину одновременно яснее и бездоннее.

Варя подошла ближе к туалетному столику, будто рассматривая флаконы. Она старалась быть осторожной. Слишком прямой вопрос мог спугнуть хрупкую откровенность подруги.

– Напомните, как давно Жорж в Европе? – спросила Воронцова, изо всех сил стараясь, чтобы в её голосе звучало лишь вежливое любопытство и сочувствие. – Должно быть, он очень скучает по дому в своём университете.

Венера судорожно вздохнула. Её пальцы нервно стиснули платок, которым она промокала глаза.

– Уже четыре года, – расстроенно сказала она. – Учится в Париже. Только не в университете, а в Политехнической школе. École Polytechnique. Я вчера упоминала. – Она произнесла название на французском с гордостью, но тут же голос её пошёл вниз. – Отец был непоколебим в своём решении, когда отправил его за границу. Он считает, это лучшее, что можно было для него сделать. Что учёба превыше всего.