Двое автоматчиков скрытно придвинулись к лестнице. Мне было видно, как Скорцени покачал головой: мол, не надо. Сам скоро сдастся.

— Я оберштурмбанфюрер Отто Скорцени. Тебе говорит что-то мое имя?

— А-а… так это ты все время за нами бегаешь по всем фронтам? Это из-за тебя мы почти не попали в лапы гестапо? Хочешь, паскуда, сделаю еще один шрам на щеке? Высуни харю — я мигом устрою.

Немец, похоже, оценил бравый настрой противника. Бросил взгляд на меня:

— Хорош ваш напарник. Чертовски хорош! Мне б таких в мой отряд диверсантов.

— Саня! — выкрикнул из-за ступеней лестницы Борька. — Не слушай его. Нас все равно потом запытают до смерти. А эта падаль фашистская еще и мою Катерину убил.

Скорцени вмиг обернулся к двери:

— Не я убил. Сама виновата, что бросилась под пули. Мои ребята бы ее не тронули.

— Да? А Герхард? Он же твой земляк, ёптыть!

— А ты сам не видел?

— Когда? Я на Саню смотрел. А потом твои волкодавы навалились всем скопом.

Так они пререкались с минуту. Немцу, видимо, наконец, надоело.

— Я бы мог сейчас приказать, и мои волкодавы, как ты говоришь, разнесут тебя в клочья.

— Так чего ждешь?

— Хочу оставить вас обоих в живых. Тебя и твоего Александра.

За ступенями лестницы воцарилось молчание. Потом Борькин крик:

— Саня! Ты как? Мне сдаваться? А то у меня еще граната в руках. Могу захерячить в этого Шрама.

А что было делать? Их тут пара десятков. Куда нам бежать? Да и где мы, по сути? Все еще на вокзале города Штутгарта? Сколько я пролежал без сознания? Пожалуй, можно хоть как-то протянуть время, а там дальше посмотрим.

— Борь, это я! Придется сдаваться.

Голос вышел сухим, но решительным.

— Ну, ты веселый интересный. Ладно. Как скажешь…

Из-за ступеней выкатилась граната с длинной рукояткой — немецкая. Солдаты отпрянули. Послышался хохот:

— Не бойся, фашистская морда. Она не на взводе. Получайте трофей.

Послышалась возня в коридоре. Дым от взрыва уже растворился. Я по-прежнему сидел под прицелом. Скорцени выступил вперед. Перехватил из рук охранников Борьку. И тот, сияющий, будто только из ванной, предстал передо мной во всей грандиозной отваге.

— Здорово, лишенец! Живой?

Рот до ушей. Правда, с фингалом под глазом.

— А? Как я их, ублюдков фашистских?

Я бросился к другу. Встряхнул. Обнял, едва не пуская слезу. А он мне прошипел в ухо:

— Понимаешь? Прихожу в себя. Надо мной харя немецкая. В руках автомат, гранаты за поясом. Ну, я и врезал ему меж зубов. Потом вспомнил Катюшу. И нашего немца-подпольщика. Вот, хрен собачий, и не сдержался. Не знал, жив ли ты…

— Нас приволокли сюда в беспамятстве. Тебя в соседнюю комнату, меня — вот в эту. И когда ты взорвал гранату, я уже был под прицелом, — скосил взгляд на писаря. Тот продолжал держать пистолет. Еще трое автоматчиков встали по бокам от двери, не сводя с нас оружия. Скорцени, закурив сигарету, протянул портсигар.