И как бы в подтверждение этому, из коридора раздались вопли.

— Хальт! — кто-то орал по-немецки. Дальше шла череда непереводимых междометий.

БА-АММ! — грохнуло взрывом. С потолка полетели куски штукатурки.

— Са-аня! Я здесь! В коридоре! — раздался крик Борьки.

Скорцени метнулся вперед. Я было подался следом, вскочив с топчана, но писарь, на удивление, оказался прытким, собака. Рванув из-за стола, навел пистолет.

«Борька! — мелькнуло в мозгу. — И взрыв этот. Неужто, раздобыл где-то гранату? Напал? Обезвредил охранника?»

Полоснула автоматная очередь.

— Получайте, паскуды! — узнал я крик Борьки. Теперь точно, это его автоматная очередь. Значит, что? Автомат у него?

— Саня-я! Лишенец! Если слышишь меня, прыгай в окно! Я их, собак, отвлеку!

И снова свист пуль. Меня пригвоздил к месту браунинг писаря. Скорцени тем временем уже выскакивал в дверь.

— Нихт! — орал он. Потом еще что-то.

«Не стрелять!» — перевел я для себя. — «Оставить живым!»

Дальше все, как во сне. Закрутилось. Понеслось!

Две подряд очереди выбили щепки в проеме двери. Откололся кусок стояка. С грохотом, роняя оружие, повалился один из охранников. Горлом хлынула кровь. Мне были видны его ноги в проеме. Конвульсивно дергаясь, они, словно бежали куда-то: семенили по полу. Крики, ругань, дым от разрыва гранаты, одиночные выстрелы — все смешалось в мозгу. Проклиная себя, что не могу дать отпор, я лишь смотрел на возникший хаос вокруг. Борька засел за пролетом лестницы. Судя по веткам за окном, мы находились на втором этаже. Засел, укрываясь за перилами — и палил, палил.

— Саня! Ты жив?

Наконец, отметая чувство позорного страха, я дико протяжно заорал:

— Боря-я! Я зде-есь!

— А-а, значит, жив! — откликнулся он. — Тогда вот вам, падаль немецкая! — стал поливать огнем мой напарник. — Держись, лишенец! Я скоро!

Очередь за очередью, выстрел за выстрелом. Пять-шесть подряд. Еще и еще. И снова еще. Пока не иссякли патроны. Последний раз автомат выплюнул пулю, издал холостой щелчок и затих.

— Пусто! — услышал я разочарованный голос. — Пусто, мать вашу в задницу!

Все длилось секунды. Буквально секунды! Я еще не успел броситься на писаря, выбив из рук пистолет, а Скорцени уже кричал в коридор. Кричал, паршивец, на русском:

— Сдавайся! Вам отсюда не выбраться.

— Это кто там вякает? — ответил голос напарника. — Русский, что ли? Продался фашисту?

— Я немец. И твой товарищ у меня в руках.

— Ну, так покажись, если ты немец. Я те ща чачу захерячу! — и хохотнул. Даже в таких обстоятельствах мой Борька был Борькой: отважным и смелым бойцом.

— Это не ты тот урод со шрамом, о котором нам рассказывал Герхард? Если ты, о у меня припасен для тебя последний патрон.