«Гуттаперча».

Странное, смешное слово. Сок деревьев рода Palaquium. В моём времени из неё делали мячи для гольфа и изоляцию для подводных кабелей, пока не придумали полиэтилен. Здесь, в девятнадцатом веке, это пока экзотика. Сувениры, трости, какие-то поделки. Но она есть. Она точно есть в Европе, а значит, есть и в портовых складах Петербурга.

Дверь распахнулась через сорок минут. Первым влетел Зайцев — мокрый, с растрёпанными волосами, в наспех накинутом сюртуке. За ним, более степенно, но с явной тревогой на лице, вошёл Николай Фёдоров.

— Егор Андреевич? — Николай шагнул к свету лампы. — Захар сказал… Что стряслось? Авария на линии? Пожар?

— Садитесь, — я кивнул на стулья у стола. Голос мой звучал сухо и жёстко, как треск сухого дерева. — Аварии пока нет. Но если мы будем спать, она случится. И такая, что похоронит нас всех.

Они переглянулись. Александр сел на край стула, нервно комкая в руках мокрую шляпу. Матрёна, беззвучно ступая, внесла поднос с дымящимся чаем и тут же исчезла, чувствуя, что разговор предстоит тяжёлый.

— Мы меняем планы, господа, — начал я без предисловий. — Полностью.

— В каком смысле? — осторожно спросил Николай, принимая чашку. — Мы ведь утвердили график. Завершаем участок до Помахово, консервируем стройку на зиму, занимаемся подготовкой материалов, а весной…

— К чёрту весну, — оборвал я его. — Никакой консервации. Никаких зимних каникул. Мы идём на Москву. Прямо сейчас.

В кабинете повисла тишина, перекрываемая только шумом дождя за окном.

— Егор Андреевич, — голос Николая дрогнул, но он попытался сохранить рассудительность учёного. — Вы шутите? На дворе август, скоро сентябрь. Дороги развезёт так, что телега не проедет. А потом ударят морозы. Строить в таких условиях… это безумие. Люди не выдержат, техника встанет.

— Люди выдержат, если им хорошо заплатить и обеспечить горячей едой, — отрезал я. — А техника… технику мы заставим работать. Слушайте меня внимательно. У нас нет времени до весны. Ситуация изменилась. Появились обстоятельства… стратегического характера. Линия должна быть в Москве до первых серьёзных снегопадов.

Зайцев подался вперёд, его глаза горели лихорадочным блеском — смесью страха и азарта:

— Это сто сорок вёрст, Егор Андреевич. По болотам, лесам и оврагам. Даже если мы бросим все силы…

— Мы бросим больше, чем все силы, — я подошёл к карте, висевшей на стене, и ударил по ней ладонью. — Но главная проблема не в грязи и не в расстоянии. Главная проблема — в проводе.

Я обернулся к ним, опираясь спиной о карту.

— Наши последние изыскания… — я сделал паузу, подбирая слова так, чтобы не выдать истинный источник, — показали критическую уязвимость текущей изоляции. Тот состав из льняного масла и малахитовой крошки, которым мы так гордились… он не выдержит русской зимы.