Доктор начал собираться.

— Иван Павлович, постойте, — окликнул его Ланской. — Знаете что, я пожалуй с вами пойду. На всякий случай.

Оделись молча, наскоро. Бурова нашли возле каюты — пыхтел сигаретой. Капитан без лишних расспросов повёл по коридору, вниз по трапу, потом снова по коридору — к холодному складу. Отпер дверь тяжёлым ключом, пропустил докторов вперёд.

В складе было холодно. Свет проникал только через маленький зарешеченный иллюминатор под самым потолком, да капитан подсвечивал керосиновым фонарём.

Тело Джеффа Симмонса лежало на том же месте, между ящиками, укрытое брезентом. Буров отвернулся, встал у двери, давая докторам пространство для работы.

Ланской помог снять брезент.

Иван Павлович присел на корточки, начал осмотр. Сначала — лицо. Всё то же спокойное, умиротворённое выражение, глаза закрыты, губы сомкнуты. Бледность — но трупная, естественная. Ничего подозрительного.

— Помогите перевернуть, — попросил он.

Они вдвоём осторожно приподняли тело, повернули на бок. Спина чистая. Затылок — без повреждений.

— Клади обратно.

Осмотрел руки — длинные пальцы, чистая кожа. Ногти — без следов.

И вдруг Иван Павлович замер.

— Постой…

Он осторожно приподнял веко.

— Петр Савелич, вчера вы глаза его осматривали?

— Я, — кивнул Ланской. — А что там?

— А сами гляньте.

Зрачок был огромным — расширенным до предела. Чёрный, глубокий, неподвижный. Второй глаз — то же самое.

— Расширены, — сказал он. — Сильно расширены. Признаться, я вчера не обратил на это внимания — слишком темно было в каюте, ночь все-таки, да и не на зрачки смотрел, а на белки — кровоизлияние проверял. Мое упущение. Такие зрачки не характерны для сердечного приступа.

— И для инфаркта, — кивнул Иван Павлович.

Он взял руку Симмонса — кожа была сухая. Слизистая губ — тоже сухая, почти потрескавшаяся.

— Тахикардия, — пробормотал он. — Расширение зрачков, сухость кожи, сухость слизистых… Это похоже на отравление.

— Отравление? — подал голос капитан. — Иван Павлович, как же я не хочу слышать эти слова у себя на корабле!

Иван Павлович и сам не хотел этого, но пока картина вырисовывалась не радостная.

— Чем отравили? — спросил Ланской.

— Пока не знаю.

Иван Павлович наклонился над лицом, осторожно приоткрыл рот. И замер.

На языке, у самого корня, лежал маленький тёмный листик. Свёрнутый трубочкой, чуть влажный. Иван Павлович вытащил пинцетом, поднёс к свету.

— Чаинка? — предположил Ланской. — Мало ли, пил перед смертью чай, листик прилип…

Иван Павлович покачал головой. Он повертел листик в пальцах, понюхал. Запах был слабый, травяной, но не чайный — какой-то другой, с горьковатой ноткой.