— Я не проигрывал, — сказал он глухо.

— Правда? — Иван Павлович приподнял бровь. — А мне показалось… Впрочем, я мог ошибиться. У вас такой вид был сегодня утром, как у человека, который расстроен. Деньги, знаете ли, дело наживное.

— Какие деньги? — Праскухин сжал кулаки. — Кто вам сказал?

— Никто не говорил. Я же говорю — вид. Опытный врач видит, когда человек не в себе. Вы вчера, возможно, плохо спали? Или переволновались за карточным столом?

Адъютант молчал, тяжело дыша. Ноздри его начали раздуваться, на скулах заходили желваки.

— Слушайте, доктор, — сказал он наконец, стараясь говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. Какое отношение мои нервы имеют к тифу? Какое отношение — к вашим больным?

— Самое прямое, — не моргнув глазом, ответил Иван Павлович. — Нервное напряжение снижает иммунитет. А вокруг — заразные больные. Вы можете подхватить тиф гораздо легче, чем спокойный, выспавшийся человек. Не хотите же вы провести остаток рейса в изоляторе?

Праскухин замер. Доктор говорил складно, убедительно. Врачебный авторитет давил.

— Я спрашиваю о картах, — продолжал Иван Павлович, — потому что любой сильный эмоциональный всплеск — это риск. Ссора ли, обида, гнев — организм мобилизуется, а потом наступает спад. В этот момент он особенно уязвим.

— Никакой ссоры не было, — сказал Праскухин, глядя в сторону. — Была… игра. Я проиграл немного. Расстроился. Сказал лишнее. Но мы помирились.

— Кому проиграли?

— Американцу. Инженеру этому. Симмонсу.

— И что вы сказали лишнее?

Праскухин дернул щекой.

— Сказал, что играет нечестно. Сгоряча. Потом извинился.

— А он?

— Что — он? Принял извинения. Пожали руки. Он не злой был, спокойный такой… — адъютант вдруг запнулся, словно не хотел говорить об убитом хорошего.

— Значит, конфликт был исчерпан?

— Да. Полностью.

— И вы не держали на него зла?

— Нет, — слишком поспешно ответил Праскухин.

Иван Павлович помолчал, глядя на него в упор.

— А как вы думаете, Павел Сергеевич, от чего умер американец?

Вопрос повис в воздухе. Тишина стала тяжелой, почти осязаемой.

Праскухин побледнел еще сильнее. Усики его мелко задрожали.

— Я не врач, — сказал он хрипло. — Откуда мне знать? Инфаркт, говорят.

— Говорят, — кивнул доктор. — А вы что думаете?

— Я… — адъютант сглотнул. — Я ничего не думаю. Мне все равно. Я его почти не знал.

— Но играли с ним. Проиграли ему. Нервы из-за этого.

— Это не повод, — начал Праскухин и вдруг осекся.

— Что — не повод?

Праскухин молчал.

— Ничего, — выдохнул он наконец. — Осмотр окончен? Я могу идти?