Петров вздохнул. Не столько потому, что поверил в искренность боли Ермолина — сколько чтобы прекратить этот разговор и, если уж на то пошло, проверить. Врач не имеет права отказывать, даже если пациент симулирует. Да и еще одного трупа тут, на «Амазонке», точно не хватало!

— Хорошо, — сказал он, высвобождая рукав. — Идёмте к капитану. Поговорим.

Буров был на мостике, зайти к себе не успев. Стоял, заложив руки за спину, смотрел на тёмную воду. Увидев Петрова и Ермолину, нахмурился.

— Опять вы, Анастасия Ивановна? Я же сказал — ваш муж здоров. Он притворяется. Еще и Ивана Павловича привлекли!

— Ничего он не притворяется! — Анастасия Ивановна даже подпрыгнула от возмущения. — Он там умирает, а вы…

— Не умирает, — отрезал Буров. — Я знаю этих профсоюзных деятелей. Чуть что — сразу в постель. Страдальцы, чтоб им пусто было!

Иван Павлович поднял руку, останавливая обоих.

— Степан Лукич, я понимаю ваше недоверие, — сказал он ровно. — Но я, как врач, не могу отказать в осмотре, если человек жалуется на боль. Даже если я считаю, что это симуляция.

— Считаете? — Буров усмехнулся.

— Считаю, — честно ответил Петров. — Но я могу и ошибаться. А если я ошибусь, а он потом умрёт от какого-нибудь заворота кишок — кто будет отвечать? Вы? Я?

Капитан помолчал, пожевал ус.

— Хитро, — сказал он наконец. — С одной стороны — идёте против меня. С другой — прикрываетесь врачебной этикой.

— Я не против вас, Степан Лукич. Я за правду. Если Ермолин симулирует — я вам скажу. Если нет — помогу.

Буров вздохнул, потёр переносицу.

— Ладно, — сказал он. — Идёмте. Но если он притворяется — я его в тот же холодный склад посажу, вместе с американцем. Пусть там ночует.

Ермолина испуганно ахнула, прижала болонку крепче, но промолчала.

Они спустились с мостика, прошли по палубе, потом вниз, по узкому коридору к месту, где держали арестованных. Курительный салон был заперт на ключ. У двери стоял матрос.

— Открывай, — велел Буров.

Дверь со скрипом отворилась. Внутри горела одна тусклая лампа, было накурено, пахло табаком, потом и какой-то кислятиной.

Ермолин лежал на диване — толстый, бледный, в расстёгнутом френче. Глаза закрыты, губы сжаты. На лбу — крупные капли пота. Он охал, дышал тяжело, с каким-то свистом.

— Вот, — сказал Буров, кивая на него. — Полюбуйтесь. Каков актер! Такой талант пропадает!

Иван Павлович подошёл ближе, присел на корточки у дивана, на котором лежал Ермолин.

— Николай Николаевич, — тихо сказал доктор, — вы меня слышите?

Ермолин приоткрыл глаза — мутные, болезненные.

— А? Что? — прошептал он. — Болит… доктор. Очень болит. Невмоготу! Хоть бы таблеточку какую, или порошок.