* * *

Операционный салон превратился в крепость. Лампы горели ровно, их жёлтый свет ложился на клеёнку, инструменты, и на бледное лицо Ермолина, который лежал на столе, тяжело дыша и часто моргая. Простыня под ним уже взмокла от пота. Анастасия Ивановна осталась за дверью — слышно было, как она всхлипывает и причитает, прижимая болонку. Буров велел матросу не пускать её, даже если будет ломиться силой.

— Доктор, — прошептал Ермолин, глядя на Петрова снизу вверх. — Доктор, я… я боюсь.

— Это нормальная реакция, Николай Николаевич, — ответил Иван Павлович. — Но страх учащает сердцебиение, поэтому постарайтесь отвлечься.

Он повернулся к Ланскому и Лене.

— Вопрос номер один — наркоз.

— Наркоза у нас нет, — сказал Ланской. — Хлороформа на судне никто не держит, эфира — тем более. Есть только спирт.

— Спирт — не наркоз, — отрезал Иван Павлович. — От него пациент разве что захмелеет, а боль не уйдёт.

— Есть ещё опий, — Ланской достал из аптечки маленький пузырёк с мутной жидкостью и настойкой. — Капитан дал. Из судовой аптечки. Несколько капель.

— Опий? — Петров взял пузырёк, понюхал, покачал головой. — Притупит боль, да. Но сознание не выключит. Пациент будет в себе. А когда я начну резать…

Он не договорил. Ермолин на столе побелел ещё больше.

— А коньяк? — спросила вдруг Лена. — Говорят, раненых на фронте поили… для храбрости.

Буров, который стоял у двери, вдруг полез в карман кителя и достал плоскую фляжку, обтянутую кожей.

— Есть, — сказал он, протягивая. — Настоящий, из Нижнего. Для себя берёг. Но если нужен…

— Коньяк потом, после, — сухо сказал Петров. — Пауиенту тем более нельзя, от него кровь разжижается, давление скачет. И потом… алкалоиды с алкоголем — смесь опасная.

— Так что же делать? — спросил Ланской, оглядываясь. — Без наркоза резать — он умрёт от шока.

Иван Павлович молчал, перебирая в голове варианты. В полевых госпиталях он оперировал и без наркоза, когда приходилось — ампутации под крик, удаление осколков под стон. Но там — молодые солдаты, там — адреналин, там — выбор между смертью и жизнью. Здесь — толстый, испуганный чиновник, который никогда не знал настоящей боли.

— Местная анестезия, — сказал он наконец. — Новокаин. Есть на судне новокаин?

— Новокаин? — Ланской пожал плечами. — Имеется.

Доктор протянул Ивану Павловичу пузырек.

— Вот.

Иван Павлович проверил этикетку, понюхал жидкость — пахло спиртом, но в пределах нормы. Набрал в шприц.

— Николай Николаевич, — сказал он, наклоняясь над Ермолиным. — Я буду делать уколы. Больно, но терпимо. Вы не дёргайтесь, дышите. Онемеет. Но боли не будете чувствовать. Поняли?