— П-понял, — прошептал толстяк.

Петров начал вкалывать новокаин вокруг операционного поля — в кожу, подкожную клетчатку, мышцы. Ермолин закусил губу, побелел ещё больше, но терпел. Лена взяла его за руку.

— Смотрите на меня, Николай Николаевич, — сказала она. — Не на доктора, не на инструменты. На меня.

— А т-ты кто? — выдавил Ермолин.

— Я Лена. Вы… — она расстерялась, не зная как подбодрить больного. — Вы… вы сказки любите?

— Сказки? Ну… люблю. В детстве слушал, матушка часто рассказывала.

— Ну вот и отлично. Я вам тоже буду сказки рассказывать. Жили-были…

Она начала говорить — тихо, монотонно. Про Ивана-царевича, про серого волка, про жар-птицу. Ермолин слушал, сжимая её руку, и, кажется, чуть успокоился.

— Всё, — сказал иван Павлович, откладывая шприц. — Ввел. Сейчас проверим, как работает.

Он взял тонкий зажим и слегка ущипнул кожу на операционном поле.

— Чувствуете?

— Нет, — удивлённо сказал Ермолин. — Совсем ничего.

— А здесь? — Петров ущипнул чуть сильнее.

— Всё равно нет. Доктор, вы… вы меня заколдовали?

— Не заколдовал, а обезболил, — Петров выпрямился, обернулся к Ланскому. — Начинаем. Скальпель.

Ланской молча подал инструмент.

Лена продолжала говорить — про то, как волк помогал царевичу, про ковёр-самолёт, про невидимую шапку. Её голос был ровным, гипнотическим. Ермолин смотрел на неё не мигая.

Иван Павлович взял скальпель. Инструмент лежал в ладони привычно, будто и не было этих дней, заполненных расследованиями, допросами и страхом за людей. Рука была твёрдой. Никакой дрожи. Он знал: сейчас нельзя ошибаться.

— Лена, — сказал он негромко. — Держите его руку. Говорите с ним. Не замолкайте.

Лезвие коснулось кожи в правой подвздошной области. Иван Павлович нажал ровно настолько, чтобы рассечь дерму и подкожную клетчатку. Кровь выступила сразу — не фонтан, но и не капиллярная.

Ермолин дёрнулся.

— Ой! — застонал он, зажмурился, попытался отодвинуться. — Ой, больно же!

— Тише, тише, — Лена склонилась над ним, сжала его руку. — Николай Николаевич, смотрите на меня. Только на меня. Я же вам сказку рассказываю. Помните, волк царевича по лесу нёс? А впереди — избушка на курьих ножках…

— Бо-ольно… — простонал Ермолин, но дёргаться перестал. Глаза его, мутные от страха и боли, уставились на Лену, цепляясь за её голос, как за спасительную нить.

— Дышите ровнее, — сказал Петров, не поднимая глаз. — Ланской, салфетку.

Ланской подал стерильную марлю. Иван Павлович быстро промокнул кровь и продолжил разрез — чуть глубже, рассекая подкожную жировую клетчатку. Слой был толстый — чиновник питался хорошо, это создавало дополнительные трудности. Мышцы напряглись, и Петрову пришлось шире развести края раны крючками.