Аппендикс был длинным, отёчным, багрово-синюшным. На одном участке, ближе к верхушке, ткань почернела почти полностью — начиналась гангрена.

— Ещё полдня — и прорвало бы, — сказал Иван Павлович вслух. — И был бы перитонит. Николай Николаевич, вы родились в рубашке.

— Прорвало? — переспросил Ермолин боязливо.

— Не прорвало, — ответил Петров, беря зажим. — Мы вовремя.

Леночка, глядя на гангренозный аппендикс, побледнела ещё сильнее, но не отвернулась. Только губы её задрожали. Она крепче сжала руку Ермолину.

Иван Павлович взял зажим, на секунду задержал дыхание и принялся за самое ответственное — отделение аппендикса. Он знал, что сейчас каждое движение должно быть точным и быстрым: любая ошибка могла стоить пациенту жизни.

— Лигатуру, — сказал он, протягивая руку.

Ланской подал тонкую кетгутовую нить — одну из тех, что прокипятили в котелке на камбузе. Петров осторожно прошил брыжейку червеобразного отростка, завязал узел — туго, надёжно. Ещё один узел — и отросток побелел, кровь перестала поступать.

— Перерезаю, — предупредил он и одним быстрым, точным движением ножниц отсёк брыжейку. Крови почти не было. Затем взял скальпель, обнажил основание аппендикса и отсек его у самой слепой кишки.

Ермолин вздрогнул, но не застонал. Он уже почти не чувствовал боли — только слабость и какую-то странную, липкую дремоту, смешанную с голосом Лены, которая всё ещё рассказывала ему сказку, сжимая его холодную, мокрую ладонь.

— Культю погружаю, — пробормотал Петров, беря иглодержатель с изогнутой иглой.

Он наложил кисетный шов — нить прошла вокруг основания аппендикса, стягивая края раны внутрь. Потянул — и культя скрылась в глубине, аккуратно утопленная в стенке слепой кишки. Поверхность стала гладкой, ровной. Ни крови, ни подтекания содержимого.

— Идеально, — сказал Ланской, наблюдая за его руками.

Петров ничего не ответил. Он тщательно осмотрел операционное поле, проверил, не кровоточат ли сосуды, не ослабла ли лигатура, не выскользнул ли шов. Затем несколько раз промокнул рану стерильными салфетками. Кровь почти остановилась.

— Теперь ваша очередь, Пётр Савельевич, — сказал он, отступая на шаг.

Ланской кивнул, взял иглодержатель и начал зашивать рану послойно. Сначала кетгутом — мышцы. Толстые, сильные, они сомкнулись почти сами, но он всё равно прошёлся несколькими узлами, чтобы наверняка. Потом — шёлком. Подкожную клетчатку. И наконец — кожу.

Ермолин уже почти не дышал. Лена вытерла лоб ему мокрой салфеткой — на её рукаве остались следы пота и засохшей крови.

— Готово, — сказал Петров, разгибая спину. — Скальпель.