Мысли текли тягуче, как тот самый туман. Вспомнилась почему-то Москва, Аннушка, ещё не родившийся ребёнок, которого хотелось увидеть скорее. Подумать только — ребенок… Вот уж не думал, что так все повернется. Ребенок… Это хорошо. Воспитаю. И образование дам. Врачом будет!

Вспомнился Спасск и та, другая жизнь, двадцать первый век, оставленный без сожаления, но иногда дающий о себе знать странной тоской по вещам, которые здесь казались бы чудом.

Иван Павлович не услышал шагов.

Только почувствовал — спиной, затылком, тем особым животным чутьём, которое вырабатывается у тех, кто не раз бывал на волосок от смерти. Резко обернуться не успел — тяжёлый удар обрушился на голову, расколов мир на слепящие белые искры.

Иван Павлович не упал. Ноги подкосились, но он уцепился за фальшборт, разворачиваясь всем телом. В темноте — только силуэт, высокая фигура в тёмном, лица не разобрать, даже роста не понять. Рука нападавшего рванулась к его горлу, но доктор перехватил запястье, сжал изо всех сил, как учили когда-то — в той, другой жизни, на курсах самообороны, которые он посещал скорее из любопытства, чем из нужды. Теперь это пригодилось.

— Кто… такой? — захрипел доктор, пытаясь зацепиться за одежду нападавшего, удержать, не отпустить.

В ответ — глухое рычание. Металлический холодок у виска — пистолет. Дуло ткнулось в висок.

Иван Павлович рванулся, уходя от ствола, увлекая нападавшего за собой, к фальшборту. Они сцепились, тяжело дыша, скользя по мокрым доскам палубы. Пальцы доктора нащупали край чьей-то одежды — плотная ткань, пуговица, что-то ещё — и он вцепился мёртвой хваткой, но тень оказалась сильнее, рванулась, вырываясь, и ткань осталась у него в руке.

Голоса. Где-то впереди — матросы. Перекликаются, смеются, идут сюда, к корме. Нападавший замер на секунду, понял, что все пошло не по плану. Потом резко развернулся и исчез в темноте — бесшумно, как и появился. Только хлопнула где-то дверь, да стихли шаги.

Иван Павлович опустился на колени, держась за фальшборт. Голова гудела, во рту был привкус крови — из разбитой губы, кажется. Он потрогал затылок — пальцы стали липкими, но крови было немного, царапина.

— Вы тут? — окликнул матрос с фонариком, выходя из темноты. — Товарищ доктор? Это вы?

— Я, — ответил Иван Павлович, поднимаясь. Ноги дрожали. — Всё в порядке. Поскользнулся.

— Темно же, — посочувствовал матрос. — Фонари бы зажгли здесь. Капитан велел, да всё руки не доходят.

— Зажгите, — хрипло сказал доктор, оглядываясь. Нападавшего и след простыл.

Он разжал ладонь. В ней остался клок плотной тёмной ткани — оторванный от пиджака или куртки. Слишком темно, чтобы разглядеть цвет. Но на ощупь — что-то дорогое, тонкое. Не роба, не телогрейка.