— Я здесь, Андрей Петрович! — пискнул писарь, подпрыгивая в первом ряду.

— Открывай склады! Выкатывай бочки! Сегодня никто не работает! Мясо на вертела! Водку — на столы! Гуляем, братцы! За победу! За нас! За новую жизнь!

Рёв толпы стал оглушительным. Люди смеялись, обнимались, хлопали друг друга по спинам. Напряжение последних недель, страх блокады, ожидание нападения — всё это уходило, растворялось в морозном воздухе вместе с паром от нашего дыхания.

Я посмотрел на Анну. Она смотрела на меня, и в её взгляде я читал: «Мы справимся. Что бы ни было дальше — мы справимся».

Я сжал её руку крепче. Теперь я отвечал не только за эти сотни душ внизу. Я отвечал за неё. За эту хрупкую женщину со стальным стержнем внутри, которая поставила на меня всё.

И я знал: я разобьюсь в лепешку, я переверну этот век вверх дном, я построю здесь хоть космодром, но она никогда не пожалеет о том, что вложила свою руку в мою ладонь на этой ледяной броне.

* * *

Гулянка выплеснулась на улицу, как перебродившая брага из бочки. Лагерь гудел, трясся и пел на два голоса.

С одной стороны басил Архип, затягивая какую-то протяжную, как вой метели, кузнечную песню, подыгрывая себе ударами пустой кружкой по столу. С другой — звенел заливистый, пьяный смех Ваньки и молодёжи, которые устроили шуточную борьбу на снегу, пытаясь завалить друг друга в сугроб.

Я сидел во главе длиннющего стола, сбитого из свежеструганых досок, и чувствовал себя патриархом. Или нет, скорее — капитаном пиратского судна, которое только что взяло на абордаж целый испанский галеон с золотом. В руках у меня была кружка подогретого вина со специями — местный глинтвейн, рецепт которого я, каюсь, подсказал Степану ещё месяц назад. Теперь это варево шло на ура, размораживая даже самые суровые души.

В воздухе висел запах жареного мяса — оно шипело на вертелах, истекая жиром в угли, пахло дымом, хвоей и тем особенным запахом, который бывает только у большой, сытой и счастливой толпы. Запах безопасности.

— Андрей Петрович! — ко мне подкатился Степан. Теперь это был не тот трясущийся алкаш-писарь, которого я нашел в начале своего пути. Сейчас это был вальяжный, слегка раскрасневшийся от вина управляющий. На нем был новый, добротный кафтан, а борода была расчесана так аккуратно, что хоть сейчас на портрет.

— Чего тебе, бюрократическая твоя душа? — лениво спросил я, сидя на самодельном троне, укрытым медвежьей шкурой.

— Докладаю! — Степан икнул, прикрыл рот ладонью и виновато улыбнулся. — Докладываю, то есть. По вашему приказу, Андрей Петрович, тепляки новые поставили. Аккурат там, где летом Михей жилу щупал. Думали — пустое, а там… Мать честная! Золото как из рога изобилия прёт! Песок жирный, тяжёлый. Промываем тёплой водой через гравитационку — выход такой, что я в ведомость писать боюсь, вдруг цифры не влезут!