Народ за столом начал понимающе переглядываться и потихоньку рассасываться. Тактичность моих головорезов меня порой поражала.

— Идем? — спросил я Аню.

Она кивнула и встала.

Мы шли через гудящий лагерь к нашей избе. К новому, добротному срубу, который мужики поставили для меня ещё месяц назад, но в который я толком так и не заезжал, ночуя в конторе, через стенку от Ани.

Войдя внутрь, я захлопнул тяжелую дубовую дверь и задвинул засов.

Звуки праздника сразу стали глухими, далекими, словно из другого мира. Здесь пахло сушеной травой, свежим деревом и теплом от натопленной печи.

Аня стояла посреди горницы, спиной ко мне. Она медленно стягивала с рук перчатки. Каждый её жест был тягучим, плавным, словно мы оба находились под водой.

Я подошел сзади. Обнял её за плечи, уткнулся лицом в её волосы. Они пахли дымом костра и какими-то тонкими, едва уловимыми духами — наверное, единственное, что осталось у неё от прошлой жизни.

— Вот мы и дома, — тихо сказал я.

Она потянулась ко мне, и наши губы встретились.

Это был не тот поцелуй на броне вездехода — публичный, торжествующий. Нет. Это было столкновение двух планет. Взрыв сверхновой в замкнутом пространстве бревенчатой избы.

Мы пили друг друга, как умирающие от жажды в пустыне.

Мои руки скользнули по её спине, сжимая ткань платья, притягивая её ближе, ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Я хотел вплавиться в неё, раствориться, стать единым целым, чтобы больше никогда, ни на секунду не отпускать.

— Андрей… — выдохнула она, отрываясь от моих губ, хватая ртом воздух. — Господи, Андрей…

Её пальцы лихорадочно расстегивали пуговицы моего кафтана. Путали петли, рвали ткань. Дворянская выдержка, светские манеры — всё это слетело с неё, как шелуха, сгорев в пламени момента. Осталась только женщина. Живая, горячая, любящая.

Я подхватил её на руки. Она была легкой, но в этой хрупкости скрывалась стальная пружина. Она обвила меня руками, прижимаясь всем телом, и я понес её к широкой кровати, застеленной грубым льняным бельем и шкурами.

Мы упали на кровать, не размыкая объятий.

Одежда летела на пол. Корсеты, юбки, рубахи — всё это было лишним, мешающим барьером между нашей кожей.

Когда мои ладони коснулись её обнаженного тела, меня словно током ударило. Она была такой нежной, такой бархатной на ощупь, что мои грубые, мозолистые пальцы казались наждаком. Я боялся поцарапать её, причинить боль.

Мы любили друг друга неистово, жадно, отчаянно. Словно завтра мог наступить конец света. Словно за стенами избы всё ещё рыскали волки и наёмные убийцы.

Это была любовь на грани боли. Мы выплескивали всё напряжение, копившееся месяцами. Всю ту смертельную усталость, которую мы прятали за шутками и приказами. Все те невыплаканные слёзы и сдержанные крики.