— Послушай, ээ… милейший. Там в люк на нас смотрят какие-то дети. Это так и должно быть, или что-то не так?

Паж, парнишка лет пятнадцати, в тщательно накрахмаленном и напудренном паричке, изумрудно-зеленой ливрее, кюлотах и белых чулочках, с каким-то подобием погончиков и при шпаге, поначалу страшно смешался и покраснел, верно, не зная, что отвечать.

— Не могу знать, Ваше Императорское высочество, — наконец прохрипел он. — Вероятней всего, сие есть солдатские дети, Ваше императорское высочество!

— Гм. А откуда там дети, да ещё и солдатские?

— На чердаке, Ваше императорское высочество, пожарная команда проживает, так верно, кто-то семью с детьми своими туда и привёл!

— Понятно. А звать-то тебя как?

— Фёдор Рябцов, Ваше Императорское Высочество! Камер-паж Вашего Императорского Высочества!

— Откуда ты родом, Фёдор Рябцов?

— Дворянство Тульской Губернии, Ваше Императорское Высочество!

— Да говори мне «ты», что ты, ей-богу!

— Никак нет, не могу, Ваше Императорское Высочество! Вы — особа императорской фамилии, Ваше Императорское высочество!

И понял я, что навряд ли найдут тут человека, с которым буду на «ты». Значит, и мне до самой смерти придётся всем говорить «вы», а то как-то неправильно получается… Ну, невелика потеря!

* * *

Тем временем в Зимний дворец, наконец-то, прибыли наши с Константином родители — Великий князь Павел Петрович, наш отец, и Великая княгиня Мария Федоровна, наша матушка.

Нас с Константином предупредили заранее, что они приедут; в «фонарь», то есть маленькую комнату над крыльцом Детского подъезда, куда они должны были подъехать их сани, поставили пажа, и, только он завидел приближающуюся санную кавалькаду, нас вывели на лестницу и выстроили для приветствия.

Со времени прибытия великокняжеской четы весь Зимний дворец резко переменился.

Слуги ходили, как пришибленные; полотёры тщательно надраивали паркеты и вычищали свечную копоть; пажи тревожно шептались между собою и трепетали, лишь только заслышав, как цесаревич изволит идти по коридору.

Ему в то время было за тридцать, но глубокие залысины и плешивость уже обозначились у него на лбу. Блеск праздничных костюмов и парадных мундиров, богатство убранства, сияние драгоценностей лишь еще резче подчеркивали уродство Павла Петровича: плохо сложенный, со вздернутым и приплюснутым носом, огромным ртом, выдающимися скулами, более похожий на лапландца, чем на славянина, Великий князь был начисто лишен того, что называется «статность». К тому же в Зимнем Дворце у него всегда было скверное настроение — очень уж не любил эту резиденцию Павел. Возможно, поэтому любая мелочь могла вывести его из себя.