— Но не лишение волшебной силы?
— Так точно.
Степанида взвизгнула так, что стены вернули ей эхо.
— Почему, почему ты сразу не сказал? Ах, как же много мы наделали неправильного…
— Вы бы не поверили. Было странно и в то же время потешно наблюдать за вами, не скрою. Вы игнорировали любые проявления волшебных сил Бороды. Ему нравилось упиваться жалостью к себе, тебе нравилось его жалеть. Тебе хотелось быть незаменимой, а потом и вовсе ты решила во всём прещеголять домового, разве не так?
— А ты злой, Матвей Иваныч, злой.
Степанида спрыгнула с колена следователя на грязный пол камеры. Шелестя страницами, сберкнижка упала на пол.
— Это я-то злой? Ты так и не рассказала домовому правду о себе. Ни разу с ним по душам не поговорила. И сейчас продолжаешь прятаться даже от меня. Хотя я насквозь тебя вижу и знаю о тебе больше, чем ты можешь предполагать. Ты же не мышь на самом деле?
Степанида отступила на шаг, на второй и прищурилась. У неё явно пропало желание перегрызать верёвку и освобождать Матузкова.
— Я слышала о таких, как ты. Ты Наблюдатель Надмирной Инквизиции. Так?
Матузков кивнул.
— Смотришь на всё и ничего не можешь сделать?
Матузков кивнул.
— А если ты выдашь себя приметным волшебством, то тебя аннигилируют.
Матузков кивнул.
— Но ты уже умирал, не так ли?
Этот странный разговор походил на допрос, где следователь превратился в подследственного.
— Много раз. И появлялся в разных телах.
— Почему ты держишься за э́то тело? — прошептала Степанида.
— Я Аню люблю. Разве это не веская причина?
Мышь вздохнула и задрала мордочку вверх, но предательская слеза всё равно выкатилась и капнула на сарафан. За ней покатилась вторая слеза, но запуталась в усах и повисла.
— Тут сиди, товарищ капитан. Это не твоя война. Тебе ещё дальше наблюдать и наблюдать…. Если будет за чем.
Матузков открыл было рот, но мышь уже юркнула между прутьев клетки и скрылась из виду.
Глава 27 Несостоявшаяся битва
В городе рассвело поздно, дождевые тучи висели низко, на мостовых налипла грязь. Если бы в Кольчугино велась летопись, то удивлённый Нестор зафиксировал бы массовый невыход граждан из своих домов. От мала до велика жители нежились в своих постелях. Домовые знали своё дело, но что они подмешали в сны своих хозяев, никому было неведомо. «Для вашего же блага, — приговаривала совестливая нечисть, — нам потом спасибо скажете».
Кольчугино лежало под одеялами всех мастей от лоскутных окуток до толстых ватных, от стёганых атласных до колючих шерстяных. Лежало и похрапывало, посапывало, присвистывало и причмокивало. А уж сны-то снились! Про летний луг, ловлю стрекоз и бабочек, крынку парного молока и корзинку с малиной, качели над лесной поляной и шалаш, крытый дубовыми ветками, про новую удочку и блестящий велосипед, про одноухого плюшевого зайца и лупоглазую куклу с кудрями продавщицы продмага, про липкий пакетик ирисок и громадный петушок на палочке, про куски мёда в сотах с прилипшей маленькой пчёлкой и плитку подтаявшего столичного шоколада, про табель без троек и картонную авиамодель, про коробку шашек и новый детектив на дешёвой газетной бумаге, про пахнущую типографской краской «Пионерскую правду» и аккорды утренней гимнастики из радиоточки, про улыбающуюся маму в ситцевом переднике и папу в полосатой майке и трениках, про колючие усы деда и морщинистые румяные щёки бабушки… Только дети не спали, они радовались наступившей тишине, когда взрослые не бурчат, не подгоняют в школу и не заставляют пить какао с пенкой.