Борода кашлянул.
— Я же волшебник, какой-никакой. Моя сила распространяется и на неё.
— Допустим, — продолжила Лиллит, хитро прищурясь, — а когда Плотникова убили, тебя в избе не было, а была мышь. И об убийстве ты от неё знаешь. Не удивляешься?
Голосу Лиллит вторили колокольчики, мелодично позвякивавшие на щиколотках её стройных ножек. Суккубиха встала с оттоманки и обвила шею домового руками. Рукава шёлковой блузы медленно спустились, оголив плечи. Глядя домовому в глаза, она сказала:
— Скоро убьют кого-то, я чувствую. И ты не сможешь себе этого простить.
Глава 23 Лопата сильной и волевой женщины Муж с женой подобен луку, Луку с крепкой тетивою; Хоть она его сгибает, Но ему сама послушна, Хоть она его и тянет, Но сама с ним неразлучна; Порознь оба бесполезны!
Домовой догадался, что мышь отправилась в краеведческий музей. И хотя он не хотел надолго покидать здание Кольчугинского отдела милиции, но пришлось ему отправиться за своей упрямицей. Просочившись в замочную скважину, он проделал путь к выходу из отдела милиции легко. На пороге только задержался и оглянулся. Как получилось, что их команда, состоящая из Матузкова, Степаниды и его, Бороды, распалась? Всяк по своей причине ушёл, бросив гостеприимный кабинет и насущные дела. На душе скреблись короеды, но Борода решил не поддаваться плохим предчувствиям. «В путь!» — с таким напутствием он полетел в сторону краеведческого музея.
Кольчугино домовой узнал неплохо. Расследование уголовных дел заводило его в разные уголки городка. Улицы, переулки, площади и парки — всё становилось местом преступлений, которые они распутывали втроём. И делали это умело, споро и как бы шутя. Вернуть бы эти времена!
«Как похолодало!» — думал домовой, пролетая над зябкими верхушками деревьев, над опустевшей центральной площадью. Вон, милиция празднует, дети возвращаются из школы, а захребетники тихо заполоняют город. А глупая мышка хочет обокрасть краеведческий музей…
На одной из улиц он столкнулся со старичком, который брёл по тротуару с авоськой. В ней звякали пустые бутылки.
На спине прохожего восседал отожравшийся захребетник и нагло лыбился ощеренным двузубым ртом. Борода сжал кулаки и грозно прищурился. Старичок брёл в таком утлом пиджачке и шлёпанцах, что давно должен был замерзнуть и спохватиться, но этого не происходило. По всей видимости, он не ощущал осеннего ветра. И уж тем более он не чувствовал, что стал рабом зловредной твари. Захребетник приметил домового, и его самоуверенная улыбка поблёкла. Он вздыбил шерсть на холке и тоже прищурился. Домовой, зная непреложный принцип любого боя, первым нанёс удар мерзкой твари прямо между её косых глаз.