Кикимора обвела глазами кабинет и убедилась, что домового тут и след простыл. «Никаких свидетелей, а потому, можно выкрутиться», — читалось на одноглазой физиономии Хаврошки. Матузков, сдерживая улыбку, предложил кикиморе табурет для посетителей, и та присела на краешек.

— Всё до чисточки выкладывай, вражья душа, — выпалила Степанида и шустро вскарабкалась по штанине Матузкова на стол перед кикиморой. Видимо, мышь решила вести допрос сама, без начальства, но Матузков ласково погладил её по спинке, и та успокоилась. Она села и закусила кончик хвоста, чтобы сдержать свой благородный гнев.

Кикимора ёрзала, не смея поднять на следователя единственный глаз, но Матузков ободряюще сказал:

— Хавронья Еремеевна, расскажи, что знаешь. Никто тебя тут в злоумышлениях не подозревает. Надо разобраться, а без тебя не получится, сама понимаешь.

— Наступили тёмные времена. Называются они осенью. Дни гнева и мрака, отсутствия добрых вестей. Не знаем упокоя ни во дни, ни в ночи, — кикимора приняла торжественный вид и стала закатывать глаз под бровь, — люди верят в разную нечисть, коей имён нет. А если вдруг имя и появится, то будет оно с виду безобидное. Помнит не всякий, что бес весь мохнат, а носит цветки красны.

— Хавронья! — погрозил Матузков пальцем, — ты говори, но не заговаривайся. Не наводи туману. Следствие не запутывай. Кто на домового порчу навёл?

— Профессор Каширский, — ляпнула кикимора и закрыла ладонью кривозубый рот.

— Так я и знал! — Матузков шлёпнул ладонью по столу так, что мышь подпрыгнула от испуга, — найди мне домового, приведи сюда. Насмехаться не будем, а поможем. Так и объясни чудаку.

Кикимора тут же сгинула, а мышь выплюнула кончик хвоста и посмотрела на Матузкова. Тот пришёл в волнение, вышагивал по кабинету и разговаривал сам с собой. Половину слов она не поняла, но услышала такие причитания: «Делать нечего, надо спасать. Как замаскироваться, как глаза отвести, ну как? Думай, думай. Начальство всё видит, не к добру». Потом Матузков перешёл на латынь, чем очень озадачил Степаниду. Нехорошие мысли заворошились в её голове, но мышь их поспешила прогнать. Похоже, Матузков знал, как помочь домовому лишиться чрезмерной растительности, но чего-то опасался. Когда Борода, крадучись, вернулся в кабинет в сопровождении Хаврошки, лицо следователя просветлело, а на губах заиграла добрая улыбка.

— Есть у меня заветный гребешок, — сказал Матвей Иванович, хитро подмигивая Бороде, — мы сейчас его из кармашка извлечём, да и причешем тебя, мил дружок. И будешь ты краше прежнего. Волосы все лишние выпадут, морок улетучится, как и не бывало. Будешь молодец-огурец. Борода, конечно, твоя не отрастёт, и силушка не вернётся. Не в моей это власти, а вот дурацкое оволошение, которому есть научное название «гипертрихоз» мы точно вылечим. Назло профессору Каширскому.