Однако за первым решительным порывом «Даешь ученья свет!» вскоре пришло осознание, что все не так просто. Даже нормальный, не говорю «хороший», вуз не создается волевым решением. Для него требуется знающий педагогический коллектив. Нужна научная школа. Необходима материальная база.
А для появления всего этого необходимы не большие даже — огромные деньги. Причем вкладываться надо годами, если не десятилетиями, только тогда в чистом поле вырастет что-то, напоминающее университет.
А без всего этого открытые вузы в лучшем случае будут шарашкиными конторами, на обучение в которых без слез не глянешь, в худшем — прачечными для отмывания денег и штамповочными липовых дипломов.
Химическая лаборатория МГА
В общем, вскоре большевики меняют тактику. В 1921 году, выступая на Всероссийской конференции высших учебных заведений, А. В. Луначарский заявил о том, что высшая школа находится в крайне тяжелом состоянии и необходимо заканчивать с увеличением сети вузов. Наоборот — в связи с продовольственным и топливным кризисом необходимо радикальное сокращение количества университетов, а немногочисленные имеющиеся ресурсы будут в первую очередь направлены в лучшие вузы страны, чтобы хотя бы «на рассаду» сохранить лучшие достижения системы высшей школы. В итоге с 1922 по 1925 год число вузов в стране уменьшилось с 248 до 145, а количество студентов — с 216,7 до 167 тысяч.
Любой историк без колебаний подпишется под известным восьмистишием Евгения Лукина:
Ах, страна моя страдалица,
где извечны повторения,
где еще при Святославиче
намечали светлый путь,
где вовеки не состарится
ни одно стихотворение,
ибо ты, вождей меняючи,
не меняешься ничуть.
Студенты-горняки на практике в Подмосковье.
В России действительно все повторяется. «Новый вузовский курс» 1920-х фактически был первой версией так называемых «ливановских реформ» — с закрытием институтов, работающих по принципу «деньги берем — диплом даем!» и приоритетным финансированием небольшой группы ведущих университетов — так называемым «Проектом 5–100».
По моему личному мнению, именно этот принятый в 1920-е «новый курс» в системе высшего образования и стал одной из главных причин бегства за границу ректора Артемьева. Работая в системе Наркомпроса, он не мог не знать о согласованной на самом верху новой стратегии развития высшей школы. А будучи умным человеком, не мог не понимать, что у последнего его актива — Московской горной академии — нет шансов попасть в тогдашнюю «Программу 5–100», то есть в число лучших и финансируемых в первую очередь вузов.