Я положил письмо и карту обратно в конверт, конверт сунул в карман. Значит, немцы решили сыграть на опережение? Посмотрим, теперь главное, чтобы Обручев сохранил бумаги Засса в целости.

Вечер прошел шумно. В бане парились до одурения, атаман все поддавал жару. Я так-то баню люблю и сто градусов для меня вполне нормальная температура в парилке, но казак устроил настоящий адский котел, после которого я едва выполз на воздух.

— А теперь в холодную водичку, — смеялся атаман. — Давай-ка в Чарыш! — и побежал первым.

Я следом за ним окунулся в холодные воды горной реки и заорал от перепада температур. Ледяная вода обожгла не хуже пара в бане. Но буквально через минуту почувствовал такую бодрость, что, казалось, смогу свернуть горы, возвышающиеся на том берегу.

Уже сидя за столом спросил:

— А как Черных поживает?

— Илья Евдокимыч-то? — переспросил атаман. — Да что с ним сделается? Жив, здоров. Старшего, Ивана, женил. Осенью еще. Весной среднему, Кузьме, на Красную горку невесту просватали. А вот младшего, Пахома, уж и увещевали, и морду ему не однажды били, а все к жалмеркам ночами заглядывает, — сообщил атаман.

Я нахмурился, вспоминая: жалмерка — точно, это жена казака, ушедшего на царскую службу. Вот значит как, все у Пахома баловство в крови играет.

— Я уж и батюшку просил поговорить с ним, и старики недовольны, а он, шельмец, знай одно твердит: мол, сучка, говорит, не всхочет, так и кобель не вскочит, — атаман поднял стопку, опрокинул в рот, тут же подцепил соленый груздочек и хрустнул им. — Ты дальше как думаешь? Один поедешь или проводников дать?

— Я бы с Черных дальше пошел, все-таки в прошлый раз неплохо притерлись друг к другу, — ответил ему.

— А что, дело говоришь, Федор, — обрадовался атаман. — Сам-то Илья Евдокимыч не пойдет в горы, хворает последнее время, спиной мается. Как прострелит, так потом неделю согнувшись ходит. Старшие сыновья с семьями, а вот Пахомка… — тут глаза старого казака хитро сощурились, — Пахомку с собой забери, от греха подальше. Пибьют ведь его казаки, если еще у какой чужой жены поймают.

На том и порешили.

Утром я отдал деньги за коня, за припасы, хотя атаман отказывался.

— Так то не тебе лично, на общину, — уговаривал его.

— Ну если на общину, тогда ладно, — наконец, согласился атаман.

До Потерявки ехали весело. Лошади сильные, сытые, шли бодро. В седельных сумках был запас провианта, ружье приторочено к седлу. Пахом не завал не то, что заскучать, но и просто молча подумать о чем-нибудь. Не хуже Митрохи, не затыкался всю дорогу.

— Кузьма у нас, после той истории с немцами, совсем седой стал. Думали, умом тронется, так долго в себя не мог прийти. Но ничего, отошел. Только сильно в богоискательство ударился. Но батя сказал, что это ничего, это даже хорошо, пусть ищет, может, чего и найдет, — рассказывал он.