— Атаман шибко на тебя осерчал, — я вдруг вспомнил жалобы атамана. — Говорит, мужики шибко злы на тебя, что по бабам бегаешь. Да ладно бы просто по бабам, так ты все по чужим норовишь.

— Так чужие жены-то, они слаще, — ответил Пахом и расхохотался.

Скоро мы были в Потеряевке. Выступать в горы ночью — глупость. Остановились на ночлег. Добрали снаряжения, в основном веревки, карбидную лампу. Провиант тоже пополнился сушеным мясом, рыбой и сухарями. Управляющий велел насыпать нам сушеных грибов.

Багаж вроде бы и небольшой, но решили, что возьмем третью лошадь.

Вечером я дошел до ручья, который впадал в Чарыш. Здесь когда-то нашли убитого писаря, и здесь же я видел ту девчонку, с такими же пронзительными голубыми глазами, как у меня.

Кто она? Ответа на этот вопрос у меня не было. А кто те люди, что живут за дверью в «храм»? Остатки какой-то древней цивилизации? А Беловодье так — просто красивая сказка? Этого, к сожалению, я тоже не знаю. А, может быть, и не узнаю никогда.

Почему-то подумалось, что хватит бегать за чужими тайнами. Встретиться с Обручевым, забрать дневник и вернуться к Насте. Просто продолжить жить своей жизнью, какой бы она не была в этом времени.

С такими мыслями вернулся в дом управляющего, наскоро поужинал и заснул.

Проснулся я от того, что в сенях кто-то громко ругался с управляющим. Голос молодой, звонкий. Спросонья я не сразу понял, что это шумит Пахом.

— Да говорю же, дед, не брал я твою уздечку! Ну зачем она мне? У меня своя, казачья. Отойди, пора Федора будить! — ругался Пахом.

Я скинул тканое покрывало, сел на лавке, протер глаза. Еще не рассвело, но чувствовалось, что утро. Темнота была уже не такой густой, как это обычно бывает ночью в горах.

Голова была пустой и ясной, впервые за много дней. Куда-то пропала тревога последних недель, впервые показалось, что все будет хорошо.

За окном только расцвело. Темнота в горах падала внезапно, но и рассвет был таким же, стремительным.

В доме управляющего уже пахло печным теплом и кашей, кажется, варил пшено. Я натянул сапоги, рубаху, потянулся до хруста в суставах и вышел в горницу. На столе уже дымились миска каши, рядом лежала краюха черно хлеба. Тут же стояла деревянная солонка с крупной серой солью, рядом с ней лежала деревянная ложка.

Каша была жидкой, сварена на воде, но ел я с аппетитом, откусывал ржаной хлеб, жалея, что на столе нет сливочного масла — оно бы сейчас было к месту.

Настроение было отличным, на душе удивительно легко. Заберу у Обручева дневник — и все. Хватит бегать за чужими тайнами! Буду просто жить. Буду воспитывать сына… ну или дочь — кто бы не родился, это будет мой ребенок.