Я улыбнулся собственному отражению в самоваре. Чай пить не стал, не хотелось, да и не время чаевничать. Подошел к ведру, поднял крышку и выпил целый ковш холодной, чистой воды.

— Федор! — услышал я крик Пахома. — Я коней оседлал! Пора в путь отправляться, проспим время.

Утро было ясным, но прохладным. Я вышел в сени, после протопленной горницы почувствовал озноб, поежился. Здесь, в горах особенно остро чувствуется приближение холодов. Накинул суконную куртку, нахлобучил на голову кепку. Вышел на крыльцо и прищурился — солнце светило ярко, но еще были заметны следы ночного приморзка: трава пожухла, кое-где белел иней.

Пахом, увидев меня, сдвинул папаху на затылок. На нем была надета черкеска, плечи топорщились на манер птичьих крыльев. Увидев меня, он улыбнулся, сверкнув белыми зубами и похлопал по крупу своего жеребца, который нервно перебирал копытами рядом с ним. Мой жеребец был привязан тут же, у коновязи.

— Вот, полюбуйтесь, — Пахом кивнул на гнедую кобылу, флегматично щиплющую траву тут же, у дома управляющего.

Седла на третьей лошади не было, через спину были перекинуты переметные сумы.

— Я все уложил по уму, — сообщил казак и перечислил:

— Палатку, крупу, сухари, чай, сало, другой провиант. Если дождь пойдет, так еда не промокнет, тоже позаботился.

Выехали из Потеряевки и сразу в горы. Солнце светило ярко, стало теплее. Пахомка все время что-то насвистывал — то частушку, то плясовую, то какой-то свой казачий мотив, бодрый, маршевый.

— Пахом, а что ты сегодня такой веселый? — спросил его на первом привале.

— А чего грустить? — он ухмыльнулся, тряхнув русыми патлами. — Небо синее, кони сытые, впереди путь, горы, лес. И ты, Федор, человек не скучный и не занудный. Тут делов то — через перевал, а там и Рудный. Мне отец, когда я еще мальцом был, наказывал: «Ты, Пахомка, казак, а казаки слов на ветер не бросают. Дал слово — хоть в кровь расшибись, а хоть в лепешку, но сдержи. Или не давай». Вот я по этому закону и живу, слов на ветер не бросаю. А все остальное от лукавого.

Первый день шли неторопливо, по широкой, наезженной тропе. Лошади шли ровно, мелкой рысью, лишь изредка переходя на шаг. Лес стоял смешанный: внизу, у подножий гор, густо росли березы, выше их сменили темные ели и лиственницы с мягкой хвоей.

Часам к трем пахом вдруг натянул поводья и спрыгнул с седла.

— Федор, глянь-ка, метка! — крикнул он.

И точно, я заметил тряпицу, привязанную к ветке осины. Пахом пошарил у корней, выудил из травы сверток и подал мне. В свертке были спички и записка, завернутая в пергаментную бумагу. Я развернул и прочел: