— Тебе надо было вернуться во флигель, — запоздало спохватился я.

— Нет, Федя, я с тобой хочу подольше побыть, — так же, шепотом, возразила жена. — Хоть на пять минут подольше.

— Ничего, ничего, — приговаривал Анисим, вроде бы подбадривая мою жену, но я понял — себя самого, — сейчас еще шагов сто пройдем — и в поместье.

— Не знала, что здесь потайные ходы есть, — прошептала Настя очень тихо, словно опасаясь, что кто-то может услышать.

В доме было тихо и мрачно. Зеркала завешаны темной тканью. В воздухе чувствовался легкий чад горящих свечей, и тот особый запах, какой появляется в доме, где лежит покойник.

Мы подошли к дверям большой угловой гостиной, за которыми находился гроб с телом Рукавишникова. У дверей едва не столкнулись с Глафирой Сергеевной.

— Федор Владимирович, — поприветствовала она и сразу же доложила:

— Настенька весь день на ногах, уж вы прикажите, чтобы прилегла ненадолго. Я уговорить не смогла.

— Настя? — я вопросительно посмотрел на жену.

Она потупилась и тихо, но твердо сказала:

— Я буду с тобой, никуда не отойду.

— Настя, я хочу побыть с дедом. Один, — обнял ее, поцеловал куда-то в висок. — Я никуда не исчезну. Просто мне нужно будет вернуться… туда, где безопасно. А тебе надо отдохнуть.

Она обвила мою шею и, никого не стесняясь, прильнула к моим губам. Я целовал жену, забыв обо всем. Наконец, передал Настю Глафире Сергеевне. Женщины, шурша подолами платьев, удалились.

Анисим распахнул двери и я вошел первым. Воздух спертый от запаха воска и ладана. Шторы из тяжелого лионского шелка модного темно-бордового цвета плотно задернуты. Рассеянный свет белой ночи едва пробивается сквозь них.

Чуть поодаль сидит дьячок, читает псалтырь — монотонно, на церковно славянском.

— Да воскреснет Бог, да расточатся врази его, и да бежат от лица Его ненавидящие его… — услышал я.

В изголовье гроба огромный киот с фамильными иконами в серебряных окладах. Перед ними теплится лампадка, бросающая дрожащие блики на полированный массив гроба.

Гроб стоит на столе, накрытом большой, до самого пола, белой скатертью. Гроб сделан из полированного черного дерева, блестящий. Крышка стоит неподалеку, прислоненная к стене.

В ногах две массивные вазы, которые, как я помню, дед купил не так давно в магазине Фаберже, неподалеку от конторы, на Большой Морской улице. Лилии, стоящие в них, источали резкий, удушливый аромат.

Я словно боялся посмотреть на деда, словно где-то в душе оставалась надежда, что все это ошибка или дурной сон. Взгляд цеплялся за предметы обстановки, за детали, за все, что угодно, только бы не видеть деда мертвым.