Все-таки посмотрел.

Иван Васильевич лежал в гробу неестественно прямо, словно восковая фигура. Под головой мягкая бархатная подушечка.

— Елена Ивановна что удумала… положить под голову подушку, расшитую бисером, — тихо произнес Анисим, я даже не слышал как он подошел и встал рядом. — И ведь положила. Я убрал, спрятал. Положил нормальную подушечку. Мягонькую. Что ж Иван Васильевич там… — Анисим вздохнул — тяжело, горестно и перекрестился, — там… — всхлипнул, — на бисере лежать будет. Голова заболит…

Я ничего не ответил, вообще никак не прокомментировал. Понимал, что у Анисима сейчас вся его жизнь рухнула, рассыпалась по кускам.

Я смотрел на деда…

Волосы гладко причесаны, смазаны бриолином и расчесаны на пробор. Дед терпеть не мог проборы, его шевелюра всегда была слегка лохматой. Вспомнилось, как он запускал руку в волосы и всей пятерней проводил по шевелюре, когда злился.

Лицо желтое, черты заострились, застыли в строгом спокойствии. Одет в белую сорочку с накрахмаленным жабо, воротник расстегнут, обнажая синевато-бледную шею, поверх рубахи строгий сюртук.

Сверху бархатное малиновое покрывало с золотой бахромой по краям, полностью скрывает нижнюю часть тела. Руки сложены поверх, в руках маленький серебряный крест. На безымянном пальце массивная печатка с вензелем…

— Иван Васильевич, спасибо вам… За все спасибо, — прошептал я.

— Он слышит, он все слышит… Душа его здесь будет, пока Господь в рай не призовет, — Анисим подошел к столику неподалеку, где стоял чайник и кружки с остывшим чаем. Машинально слил остатки в одну из кружек и налил свежего чая. Поднес поближе к дьячку, поставил рядом. Тот благодарно кивнул, не прерывая речитатива.— Завтра в церкви отпоют, — сообщил Анисим, — потом в склепе, здесь же, в Рождествено, похоронят. Будет лежать рядом с женой своей покойной — Ольгой Николаевной, и с отцом вашим, Владимиром Ивановичем.

— Анисим, ты сам как? — я только сейчас заметил как за эти дни сильно сдал верный дедов приказчик, хотя — скорее, верный друг.

— Держусь пока. Благодарствую, Федор Владимирович, что поинтересовались. Буду вот за склепом ухаживать, цветы носить. Разговаривать с Иваном Васильевичем… Поди услышит там у себя — на небе… — Анисим расправил на покрывале несуществующую складку, подошел к изголовью гроба, поправил подушку под головой покойника. — Если Василий не выгонит. Он тут уже разорялся, что продаст Рождествено к такой-то матери. Правда, ругательства на французском говорил, но суть та же.

— Ты не переживай, Анисим. Я на Настю доходный дом в Санкт-Петербурге переписал. Да и по закону ты опекун, имеешь право деньгами распоряжаться. На улице не останешься, — успокоил его.