— Да я и так не останусь. Иван Васильевич платил мне щедро, а тратить-то некуда было. Скопил на старость, поди не буду сухари в воде размачивать да шамкать беззубым ртом, когда совсем дряхлым стану, — приказчик вдруг бухнулся на колени, прижался лбом к гробу и запричитал — тоненько, от того еще более горестно:

— Иван Васильевич, благодетель наш, на кого ж ты нас покинул… Сиротами нас оставил, детей твоих и сподвижников, и слуг преданных… Да как же мы одне, во тьме спотыкаючи, брести будем по этой жизни…

— Анисим, — я положил руку ему на плечо, — скорблю вместе с тобой, но мне в кабинет надо. И тебе надо со мной.

— Да-да-да, Федор Владимирович. Иду уже, — он, кряхтя, встал на ноги, низко поклонился покойнику и, шаркая ногами, пошел к дверям.

— Прощай, дед, — я тоже поклонился. — Пусть тебе там вход в Беловодье откроется, — пожелал покойнику и тоже направился к двери.

По пустой, темной лестнице поднялись в кабинет. Анисим включил верхний свет, прошел к столу, погладил рукой темное дерево.

— Больше Иван Васильевич здесь не будет делами управлять, — вздохнул он.

— Анисим, иди сюда, — я подошел к панели, скрывающей вход в потайную комнату, где находился дедов «музей». — Смотри внимательно, какие плашки на панели нажимать. Порядок простой, не запутаешься.

И я медленно, чтобы Анисим запомнил, показал ему расположение нужных фрагментов мозаики. Панель отошла в сторону. Приказчик, увидев, какие сокровища расставлены вдоль стен и на столе, занимающем почти весь центр потайной комнаты, ахнул:

— Такая красота… Даже трогать жалко.

— Вот и не трогай. Это я тебе показываю на тот случай, если что-то плохое со мной будет. Или к Настиным деньгам доступа не станет. Здесь золота столько, что хватит на всю жизнь.

Я прошел внутрь, из мешка с самородками зачерпнул горсть. Анисим метнулся назад в кабинет и вернулся с накидкой — сдернул с кресла.

— Давай помогай, — поторопил Анисима.

Вдвоем мы быстро пересыпали примерно треть содержимого из мешка.

— Неси к пруду. Только осторожно, через черный ход. Там люди ждут, отдашь им, — дал указания приказчику.

— А вы, Федор Владимирович? — спросил Анисим, с трудом взваливая узел на плечо.

— Мне здесь еще кое-какие бумаги надо забрать, — ответил ему.

Анисим вышел.

Я подошел к столу. Бумаги лежали в беспорядке, которого Рукавишников при жизни никогда не допускал. «Василий уже здесь похозяйничал», — подумал я с неприязнью.

Достал письмо, которое дед написал мне перед самой смертью, перечитал.

«Федор, в Рождествено, у меня в кабинете, в потайном ящике секретера, лежат для тебя бумаги. Прочти обязательно. Ну и написал важным людям, примут участие в твоей судьбе. Не допустят, чтобы тебя на каторгу за то, что ты не сделал, отправили».