— А тебе точно туда надо? — вопросом на вопрос ответил бурят. — Единственный ключ, который открывает дверь в дом, это кровь того, кто из этого дома родом.

И он прикоснулся к чаше. Звук тонкий, острый, врезался в уши, что-то задел в душе. И мой колокольчик отозвался. Я почувствовал, как он вторит этому всепроникающему звуку.

Встал, не прощаясь, вышел.

До дома ехал в странном настроении. Черт бы побрал этого бурята. Ведь образованный, светский человек. Можно сказать, светило тибетской медицины, да и медицины вообще, но говорит так, будто он сидит в оранжевой одежде где-то в горах, под сводами монастыря и вещает пришедшим к нему паломникам о божественном.

На Морской было тихо.

— Владимир Дмитриевич отбыли к семье, в Выру, — доложил мне лакей, едва я вошел в дом. — Велели передать вам бумаги, — и он с поклоном протянул мне серебряный поднос, на котором лежал конверт.

Я взял, тут же развернул и прочел. Набоков прощался со мной, желал нам с Настей доброго пути, и прилагал чеки на предъявителя на крупную сумму. На эти деньги можно жить до старости, ни в чем себе не отказывая, но это была малая часть моего состояния. Понадобится когда-нибудь остальное или нет — этого я не знал. Почему-то сейчас подумал, что нам с Настей по сути нужно очень мало — обычный дом, обычная жизнь. Посмотрим, что нас ждет.

Настя не спала. Сидела на кровати, рассеянно проводила щеткой по волосам. После тифа они стали слегка виться и, кажется, стали гуще. Отросли, почти до лопаток. Я подошел, забрал из ее рук щетку и уложил в постель.

— Федя, — прошептала она, — а есть где-то на земле место, где нет страданий? Где люди счастливые всегда?

— Настен, всегда счастливы только идиоты, — ответил ей.

— Ну как так-то? Если Господь Бог дал человеку душу, то ведь не для того, чтобы страдать? Он дал ее не для боли — для счастья, — возразила жена.

— Ну да, — хмыкнул я, — вот тебе, человек, душа, и она гарантированно будет петь от радости и корчиться от муки. Ладно, это все лирика. Давай спать, завтра рано в дорогу, — и я потушил свечу.

Утро встретило нас мелким петербургским дождем.

— Дождь в дорогу — это хорошо, — заметил Анисим, укладывая в коляску наши баулы. — Примета верная, что путь будет легким, что задуманное удастся.

— Твои слова да Богу в душу, — ответил я.

— В уши, Федечка, в уши, — поправила меня Настя, рассмеявшись.

— В душу вернее, — ответил ей, улыбнувшись.

До вокзала доехали быстро. Город еще не проснулся как следует, только редкие извозчики караулили ранних ездоков, кое-где спешили на рынок слуги, городовые, сонно зевая, готовились сдать смену. Гасли фонари, один за другим. Серый день вступал в свои права. Петербург просыпался, но мне до этого города уже не было никакого дела.