Рукавишников замолчал. Я понимал, что ему каждое слово дается с трудом, один Бог знает, сколько он этот камень на сердце носил. И сейчас чувствует себя виноватым, казнит за смерть сына, за смерть его жены — того самого ангела.

Он закрыл лицо ладонями, несколько минут сидел не шевелясь, а когда убрал руки, я увидел снова желчного, властного человека, который не привык показывать свою слабость.

— Поскольку твои мать с отцом не были венчаны, я закрыл Володьку в поместье, в Рождествено. У меня там тюрьма домашняя. Ну… тюрьма не тюрьма, решеток, конечно, нет, но под замком и под крепким караулом. Чтобы посидел, подумал и осознал свою ответственность перед родом и перед делом нашим. А он уперся, ни в какую. Мол, перед богом она мне жена, и другой не будет. Ну я не зверь, любишь — люби на здоровье, а женись на ком отец скажет… Не знаю, получилось бы его согнуть или нет — тут кто первый отступится. Я и отступился. Христос с тобой, говорю, благословляю. Женись на своей Анне. Собирался Владимир с женой в Томск ехать, да заболел перед самой поездкой. Сгорел от жара за три дня. Похоронил, а жену его не венчанную в Томск отправил. У меня там дом куплен, пустой стоит. Не мог смотреть ей в глаза. Как гляну, так сердце кровью обольется. Своими руками сына загубил. И жена его, как я понял, только из-за тебя и жила. А как ты родился, она просто глаза закрыла и дух испустила. Думал, такое только в сказках бывает. А оно вон как. Такая вот любовь сильная. Я как на тебя гляжу — ее вспоминаю. Потому и оставил в Томске, чтобы душу не рвало. Но за тобой присматривал издалека. Вон даже Зверева отправлял, проведать, посмотреть, как ты учишься. Так вот…

— Анна, значит. А фамилия у Анны была? — спросил Рукавишникова.

— В том-то и дело, что нет. Она из староверов чудских. Наши старообрядцы от гонений никонианских уже лет двести, а то и того больше из России на Алтай убежали. Селились они не деревнями, а скитами. Два-три дома, обычно на берегу реки. В самых лучших местах. Там встретили людей, тоже старой веры придерживаются. Говорят, что русские люди, но ушли давно, еще раньше. Откуда приходили и куда уходили потом — того никто не знает. До черной березы следы охотники с собаками находили, и там все… Обрывается след. Вот мать твоя — она из таких была. Что уж в моем сыне увидела, что отыскала — то мне не ведомо. А ушла с ним из рода, из места, где жила. Только и осталось у нее ценного, что камень на шее. Я его Дмитрию Ивановичу в его последний приезд отдал, его тебе в шубейку зашили. Как оберег. Такая вот история. Судить будешь?.. — и он уставился на меня свирепо, кустистые брови сошлись в прямую линию, бородка встала торчком.