Почему-то и этот мужчина, и эта женщина показались мне смутно знакомыми. Не знаю. Может, они похожи на кого-то из встреченных когда-то мною людей — здесь или в прошлой жизни. Но… может, и дежавю…
Стена темнела, камень медленно становился твердым и непрозрачным несколько секунд… минут… Не знаю.
Я смотрел и не мог отвести глаз от светлого пятна, в которое превращалась, удаляясь, счастливая семья.
— Очнись, Федор, — услышал глухой от переживаний голос деда.
Повернулся к нему.
— Идти надо, — сказал он и первым начал подъем по ступеням, осторожно придерживаясь за перила. — Накидки собери, слышишь, Митроха? Заночевать в горах придется, пригодятся.
Я усмехнулся. Дед распоряжается, значит, пришел в себя, жить будет! Пропустил Ефима и Митроху, и уже занес ногу над ступенькой, как раздался крик:
— Стой!
Я рефлекторно обернулся. С другой стороны от входа в «храм» стоял мой давний знакомец — ряженый «жандарм». Теперь он был в обычной старательской одежде и в руке держал револьвер.
— Отдай ключ, гаденыш!!! — заорал он.
Глаза у Боголюбского были совершенно безумными…
Два выстрела прозвучали одновременно. Почувствовал сильный толчок и упал — почти рядом с раненым Боголюбским. И тут же услышал рычание и женский крик позади себя.
— Ключ… отдай ключ… — прохрипел Боголюбский, подползая ко мне.
Я сел, вытащил из-под рубахи кулон. Пуля попала точно в центр камня. Свет в нем погас. Осколки осыпались на землю, звякнуло металлом.
Еще выстрел. «Жандарм» дернулся и замер, остекленевший взгляд уперся в стену «храма», который ему так и не открылся. В центре лба отверстие.
— Федя! Живой⁈ — ко мне подскочил дед.
От него пахло порохом и страхом. В руке револьвер.
— Жив, — ответил ему, пытаясь справиться с головокружением.
Сел и громко позвал:
— Волчок! Волчок, ко мне…
Глава 27
Волчок припал к краю карниза, шерсть дыбом, рычание угрожающее. Рядом нож, метательный. Едва успел схватить пса за ошейник, чтобы он не кинулся с карниза вниз, на дорогу.
По дороге катилось тело. Стукаясь о каменные борта колеи, подскакивая на камнях. Одежда обычная, старательская. С человека, который хотел бросить мне в спину нож, слетел головной убор, из-под него высыпались длинные, черные волосы. В какой-то момент волосы зажало меж камней, и тело женщины безвольно повисло метрах в десяти ниже. С карниза было видно только окровавленное лицо, разобрать, кто это, невозможно. Но дед узнал.
— Боголюбская, — сообщил он, положив руку мне на плечо. — Собаке — собачья смерть, — добавил тут же, сплюнув. — Прости Господи мя грешнага, — и перекрестился. — Все, Федор, давай выбираться отсюда. Темнять скоро будет.