Я сильно отстал, дыхания не хватало. Подумал, что пацан мог быть кем угодно, но спортсменом он точно не был. Не удивлюсь, если мамки-няньки-гувернантки с него сдували пылинки.

Я не ошибся в своем предположении. Когда вошел в больницу, жандарм рассказывал об убитой:

— … гувернантка Федора Рукавишникова, мадемуазель Луиза Померло…

— Да уж всем понятно, что мадемуазель «померло», — перебил его урядник.

— Да нет, не то… Фамилия у нее такая — Померло, французская, — жандармский поручик развел руками. — Сам подивился такому прозванию, когда начальник Томского жандармского управления поручил нагнать ее и сопроводить.

Я держался за белую занавеску на дверях, но в комнату не входил. Мужчины стояли ко мне спиной, и я видел синий отсвет сочувствия над головой Платона Ивановича и красный, полыхающий вихрь вокруг жандарма. Теперь я не сомневался в том, что этот человек кто угодно, но не представитель власти.

— Фамилия несчастливая, — вздохнул урядник. — Жалко девицу. Что ее в Барнаул понесло, тем более, с фельдъегерем?

— А она сына покойного Владимира Рукавишникова, сироту, к опекуну сопровождала, ответил жандарм.

— Это что получается, Ивана Васильевича внучок? — в голосе урядника появилось удивленное почтение.

— Получается, что так. Сам-то Иван Васильевич внука на дух ни разу не видел и на руки не брал. Незаконнорожденный потому что. Он и сына за то в Томск сослал, что сошелся с девицей против его воли и жил во грехе. И девица престранная была… А сам Рукавишников, Иван Васильевич-то, старой веры придерживался…

— То-то я смотрю, Федька Волчок двумя перстами крестится, — заметил Урядник.

— А почему Волчок? — удивился в свою очередь жандарм.

— Да память ему отшибло, как напали на них, имени своего вспомнить не может, — ответил Платон Иванович. — Мы его так и прозвали, — и уточнил:

— Мальчик с этой… Померло, прости Господи… один ехал? Других детей с ними не было?

— Никак нет! Только гувернантка и мальчишка. Да он приметный. Мелкий для своих годов, и на плече пятно родимое, как у всех Рукавишниковых, не перепутать. Уж тринадцать годов парню стукнуло. Дед только деньги давал на содержание, и все. А тут к себе затребовал вдруг. Хотел перед смертью внука увидеть, признать его. Да не дождался — помер, — он снял шапку, перекрестился, но его скорбная мина была подернута красной дымкой: опять врет, никто не умирал, и он буквально на ходу придумал это.

— Да неужто Иван Васильевич преставился? — урядник всплеснул руками. — Вот уж не знал! Хороший человек был, столько добра сделал.

— В Рождествено и в Питере тоже всем миром скорбят, — жандарм попытался выжать слезу, но у него не получилось — взгляд был не скорбным, а рассеянным, отстраненным, будто он мысленно старался решить для себя какой-то сложный вопрос. Но разговора не прекращал, не смотря на раздумья.