В прошлой жизни много читал. Книги про войну, про то, как наш человек — мой современник — помогает своей стране. Но вот одного не мог понять: пусть ты стал молодым — физически, но прожитые-то годы никуда не денешь? Ты же не переродился полностью, и твоя личность осталась при тебе, как и твоя память, как и опыт всех прожитых тобой лет. Ладно, если тебе «попаданцу по неволе» досталась в нагрузку к телу жена и пара-тройка детей, тут уж деться некуда, придется соответствовать образу. Но если этого нет, то откуда вдруг возьмется «внезапно внеземная» любовь к молоденьким девочкам? Нечестно, в первую очередь по отношению к самим этим юным созданиям.
Да к черту это все!.. Где-то там, в двадцать шестом году, моя Валентина сейчас сидит у моей могилы и плачет. И разговаривает со мной, рассказывает последние новости, передает приветы от знакомых так, будто те все посходили с ума и действительно передают приветы умершему человеку. А еще говорит, что скоро мы будем вместе и что «на том свете встретимся»… Знала бы она про «тот свет»…
Но с памятью надо что-то делать. Я встал, сгреб со столешницы листы и прошел в нашу комнату. Вова спал. Его ноги в шерстяных носках высунулись за прутья кроватной спинки, голова уперлась в другую спинку. Панцирная сетка под его телом провисла почти до пола.
В своем углу сидела Зоя, делала вид, что читает книгу. Светомаскировочные занавески уже были опущены, под потолком горела лампа. Я прошел к своей кровати. Достал из тумбочки письма. И те, что были при мне, когда я попал в госпиталь, и те, что передала девушка с веслом… в смысле, с винтовкой. Невеста… Вспомнить бы, как эту невесту зовут…
Развернул первое письмо. От бабушки. Судя по дате, Коля получил его перед тем, как немцы пошли в наступление под Вязьмой.
Начал читать.
«Дорогой Коленька! Не могу спать, все думаю о тебе. Береги руки, все-таки на войне может быть разное, а тебе еще на скрипке играть. Еще жить и жить. Вчера заходила Тамара. Она тоже идет на фронт. Учитывая ее достижения в стрельбе, скорее всего, станет снайпером. Она хорошая девочка, хотя не нашего круга. Про таких Некрасов писал: „Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет“. За ней, конечно, как за каменной стеной, но боюсь, что через эту „каменную стену“ к тебе не пробьется ни Рахманинов, ни другие композиторы, ни стихи, ни произведения великих писателей. Про художников я уже ничего не говорю, для Тамары все шедевры мировой живописи заключаются в предложении: „какая красивая картинка“. А шестая симфония Чайковского её словами — это „хорошая песенка, только очень сумбурная и длинная, уснуть нельзя, но глаза слипаются“. Понимаю, Коленька, что сердцу не прикажешь, но может ты не будешь торопиться? Ну зачем тебе девочка с лыжами и винтовкой? Я не против биатлона, но есть же какой-то предел? Хотя, о чем я? Главное, чтобы ты пришел с фронта живым. Твоя мама настаивает, чтобы я ехала в эвакуацию. Я отказываюсь, но, видимо, все-таки поеду. Не думала, что на старости лет придется на чужбине доживать оставшиеся годы. Отец почти не покидает фабрику. Твоя мама чаще всего с ним. Но иногда собираемся вместе и тогда вспоминаем тебя. Победим фашиста, соберемся, как прежде, за столом, ты возьмешь скрипку, я сяду за фортепиано и мы с тобой исполним дуэт для скрипки и фортепиано Франца Шуберта. Наш любимый. Помнишь? Я люблю тебя, Коленька, и хотя не хожу в церковь, все равно буду молить Бога, чтобы он сберег тебя. Не для нас — для музыки. Целую тебя, твоя бабушка»…