— Читать чужие записи — это низко, — с претензией заявил Нагибин.
— Низко врать, выдавая свою больную фантазию за факты, — ответил ему и поспешил догнать своих.
Глава 24
В Москву возвращались почти не разговаривая. Все устали. Зоя сразу забралась на верх и уснула. Иосиф Самуилович дремал, подняв воротник тулупчика. Вова сидел на заднем сиденье, вытянув ноги на соседнее — через проход и, зажав под мышкой тамтам, тихонько отстукивал спокойный ритм. Нагибин, усевшись на нижнюю кровать, ближе к столу, строчил что-то в своем блокноте.
Я устроился в закутке за кабиной водителя, достал письма Тамары. Аккуратные, сложенные треугольничками. Развернул верхний. Лист исписан ровным, каллиграфическим почерком, строчки не задираются хвостами вверх, не съезжают с линий вниз.
Читал письма медленно, не так, как быстро глотают строчки, получив весточку от дорогого человека. Подумал, что получи я сейчас письмо от своей Валентины, я бы сначала быстро прочел, потом бы перечитал несколько раз, смакуя каждое слово. И самая мелкая мелочь, о которой она бы написала, стала бы для меня важной, наполненной глубоким смыслом.
Сначала я просто пробегал глазами приветы, эти девичьи «скучаю по тебе» и «будем вместе». Но, вчитываясь, я понимал, насколько страшны эти строки, написанные восемнадцатилетней девушкой.
Мне даже показалось, что я слышу её голос: «Вчера я первый раз убила человека. Я смотрела в прицел, видела, как он упал, как вокруг его головы растеклось красное пятно. Только когда покинула позицию, поняла, что я сделала. Меня стошнило. Командир нашего взвода подошел ко мне, дал воды попить и сказал, что я убила не человека, а фашиста»…
Следующее письмо было еще страшнее: «Мы шли через деревню. Немцы сожгли все дома вместе с жителями. Даже детей не пожалели. Пепелища, слегка засыпанные снегом и печи — трубы торчат в небо. И никого нет, вообще. Только собаки и кошки. Еще не все одичали. Ко мне одна подбежала, дала себя погладить. Я ей скормила свой сухпаек. Собака виляла хвостом и скулила. Я обняла ее, уткнулась лицом в её бок и тоже заскулила — плакать ведь нельзя, я же боец Красной Армии. А командир взвода меня сначала отругал, что я свой паек отдала, а потом поделился своим. Он очень хороший, даже когда ругается»…
Следующее письмо было уже другим: «Я привыкла убивать. После той деревни я тоже больше не считаю фашистов людьми. Они не люди — людоеды. Веду счет убитым фашистам. Это мой личный счет — за ту деревню. И за собаку. Она потом долго за нами шла, но отстала. Я снова не плакала, хотя мне было ее так жалко. Но — я же боец Красной Армии»…