Глава 2
Я повернул голову — с трудом, но получилось. Рокоссовский был поджарым, улыбчивым человеком. Внешность благородная, даже, пожалуй, аристократическая: брови вразлет, нос прямой, глаза ясные, подбородок крепкий, улыбка заразительная.
— У вас устаревшая информация, — ответил он раненому, вспомнившему о «следствии». — Давно со всем разобрались, еще год назад. Выздоравливайте, товарищи!
И пошел вперед. Политрук Корзунов, было, последовал за ним, но остановился. Он оглянулся и погрозил мне пальцем: типа, я тебя помню. Ну-ну…
Почему-то вдруг стало смешно…
Я много читал в своей прошлой жизни, залипну в интернете, в АТ, и читаю, читаю… Про попаданцев особенно: попал такой в жопу мира и словил кайф — драконы, мамонты, товарищ Сталин…. А главгер направо-налево подвиги совершает, крошит супостатов…
На самом деле все не так. Когда испытываешь это на своей шкуре, все совсем не так. Абсолютно…
Я попытался сесть. С пробитой башкой и простреленным плечом… Получилось с трудом. Актовый зал…
Рядами кровати…
На кроватях раненые…
Запах крови. Запах гниющего мяса. Гангрена у парня на соседней кровати….
Запах немытых тел…
Почему начал смеяться? Потому что так не бывает! Ну не бывает так!
Нервное, не иначе…
Тихое хихиканье перешло в громкий смех. Потом в рыдание.
Херня какая-то…
Попаданец должен подвиги геройствовать, побеждать всех направо и налево. А я блин… плачу…
— Тихо, тихо, сынок, — большая, сильная рука охватила меня за плечи и уткнула в грудь — шестого размера, не меньше. — Тихо, малыш, тихо…
— Зинаида Ованесовна, вот валерьянка… — ещё один голос — нежный, шепчущий.
— Давай сюда, Зоенька, — и холодное стекло у рта.
Я стукнул зубами о край стакана.
— Пей, пей, малыш, — послышался добрый голос. — Ложись, давай на подушку.
— Не бывает так, — я всхлипнул.
— Не бывает, — согласилась женщина. — Не должно быть. Детей на войне вообще не должно быть. Тебе лет-то сколько, сынок?
— Не знаю, — я хлюпнул носом.
Женщина подала платок — самый обычный, с полосками по краям. Высморкался. Утерся.
— Это правда война? — тупейший вопрос, но что брякнул — то брякнул.
— Правда, — ответила санитарка. — Ты поспи. Я тебе колыбельную спою, — сказала она и на самом деле запела:
— Среди кустов смородины, среди сухих ветвей, свила синичка гнездышко и вывела детей. Однажды поздно вечером летит она домой, вдруг выстрел раздается, взвилась она стрелой. Упала возле гнездышка, головкой повела, взмахнуть хотела крылышком и тихо умерла. Пищат птенцы лохматые, все маму ждут домой, но нет теперь их мамочки, их мамы дорогой…
— Тетя Зина, и так страшно, а вы еще песни такие жалостливые поете! — воскликнула медсестра помладше и заплакала.