Было ли это вообще?.. Та, другая жизнь?.. За которую сейчас бьются советские люди? Чтобы она была счастливой, правильной и безбедной. Наверное, я слишком стар, потому что все, что было в моей прошлой жизни, взывает отторжение. Даже больше — отвращение. Не за это бьются сейчас сейчас полки и батальоны под Москвой. Просто за то, чтобы выжить.

Уже не знаю. Ничего не знаю и не понимаю…

Проснулся резко, от запаха гречки. Рядом со мной, на краю кровати, сидела Зоя.

— Каша готова. — сказала она. — Коля, поешь. Ты со вчерашнего вечера крошки маковой во рту не держал.

Она смотрела на меня своими васильковыми глазами так заботливо, с такой любовью, что я с трудом подавил желание прижаться к ней и поплакаться — как в жилетку. Сел, взял в руки тарелку. Начал есть. Аппетит, как известно, приходит во время еды. Под конец и сам не заметил, как сметелил кашу. А Зоя все это время сидела рядом и смотрела на меня.

— Спасибо, Зоя, — я отдал ей пустую тарелку.

Она встала, посмотрела на меня как-то долго, со значением, и ушла. Раздался дребезг оркестровых тарелок. Я сел на кровати. Вова уронил тарелки на пол. Одна покатилась в угол, под кровать Зинаиды Ованесовны. Вова побежал за ней, по пути смахнув тумбочку у одной из пустующих кроватей.

— Вов! Иди сюда, — позвал я и тут же выругался — все время забываю, что Вова глухой.

Я встал, подошел к нашему богатырю и похлопал его по плечу.

— А⁈ — радостно вскинулся Вова.

— Пошли, — кивнул ему и прошел к своей кровати. — Садись, указал ему на соседнюю.

Потом взял его руку и приложил к своему горлу.

— Слушай, — произнес четко, раздельно. — Ты когда слух потерял?

— Так мне уже много лет было! Четырнадцать, — ответил Вова.

— А петь ты умел? — задал следующий вопрос.

— Ага! И петь, и чечетку бить! — все так же, со счастливым выражением лица, ответил Вова.

— Тогда давай споем. Я буду петь, а ты слушай. Руками. Был такой композитор — Бетховен. Он оглох, но не перестал писать музыку. Он прикладывал руку к боку рояля и слушал, как вибрирует звук. Ты сейчас тоже будешь слушать руками, а потом повторять — голосом. Понял?

— Ага! — разулыбался Вова.

И я запел:

— Не печальтесь о сыне, злую долю кляня…

— Не печальтесь о сыне, злую долю кляня, — повторил Вова, уверенно попадая в ноты.

— По бурлящей России он торопит коня. Громыхает проклятая война, — здесь я заменил слово «гражданская» на «проклятая», — от темна до темна…

Вова повторял, голос у него был шикарный, если так можно сказать — бархатный. Приятный баритон, глубокий, красивый.

Уже через полчаса мы с ним пели дуэтом: