Смерть высокопоставленного столичного инспектора в далеком, полном бунтовщиков гарнизоне. Да еще и застигнутый над теплым телом казак, по локоть измазанный в крови. Это был не просто бунт. Это было политическое убийство императорского офицера.

По безжалостным законам военного времени это означало только одно.

Петля. И не только для моего друга, но, вероятно, и верная расстрельная статья для всего руководства нашего острога. И у меня были считанные часы до рассвета, чтобы найти того, кто на самом деле вогнал бурятский тесак в сердце инспектора.

Жандармы волокли Гришку по раскисшей грязи двора. Мой названный брат не упирался. Его голова безвольно моталась, а по подбородку из из губы тянулась темная струйка.

— В холодную его! И глаз не спускать! На рассвете полевой суд! Мы вас всех, бунтовщиков, к стенке приставим! — Надрывался один из писарей свиты, худой, как жердь, лихорадочно кутаясь в шинель.

Я рванулся было вперед, но чья-то железная рука мертвой хваткой вцепилась мне в плечо. Травин.

— Стой, Жданов. Погубишь и его, и себя. Если сейчас полезем в драку с конвоем ревизора — это государственная измена. Трибунала не будет, расстреляют на месте, — процедил Михаил Глебович сквозь стиснутые зубы. Глаза командира лихорадочно блестели в свете факелов.

— Они его повесят утром! Вы же видели, у него правая рука перебита, он не мог вогнать этот тесак в грудь здоровому мужику с такой силой! — Зашипел я в ответ.

— Я-то знаю. Да только столичному конвою плевать. Им нужен виновный. Гришка оказался в нужный час в нужном месте. Митя, слушай меня внимательно. До рассвета четыре часа. Утром конвой потребует виселицу. Хочешь спасти Григория, тогда найди мне того, кто это сделал. С доказательствами, от которых эти крысы не смогут откреститься.

Я кивнул. Времени на панику не было. Мой мозг, привыкший работать в критических ситуациях на раскаленной кухне, переключился в режим ледяного расчета.

Я дождался, пока жандармы выставят оцепление у избы убитого майора, снял свой перепачканный сажей фартук и уверенным шагом направился к дверям.

— Куда прешь⁈ — Рыкнул на меня усатый конвойный, перекрещивая карабин с напарником.

— Посуду забрать, служивый. Майор изволил кушать из казенного фарфора. Сотник приказал инвентарь вернуть, пока вы его не растоптали.

Усатый брезгливо сплюнул, но кивнул напарнику. Меня пропустили внутрь.

В горнице все еще пахло дорогим одеколоном, жареной дичью и густым, металлическим запахом свежей крови. Тело Милютина лежало там же. Я обошел труп по широкой дуге, делая вид, что собираю тарелки, а сам жадно рассматривал каждую деталь.