Бурятский тесак, торчащий из груди. Мой тесак. Я оставил его на уличной колоде у котлов час назад. Значит, убийца шел к избе снаружи, целенаправленно прихватив оружие, отпечатки которого вели ко мне или моим помощникам.

Я подошел к столу. До ужина он был завален бумагами и бухгалтерскими книгами острога. Сейчас половина листов валялась на полу вперемешку с осколками стакана. Но чего-то не хватало. Толстая сафьяновая папка темно-красного цвета, в которую Милютин прятал самые важные рапорты для Муравьева, исчезла.

Ограбление? Нет. Хунхузы или орочи забрали бы часы на золотой цепочке, которые все еще висели на жилете убитого. Убийце нужны были только бумаги.

Я присел у крыльца, делая вид, что зашнуровываю сапог, и посмотрел на тело убитого караульного жандарма. Шея неестественно вывернута. Перелом шейных позвонков. Никакой возни, никаких криков. Такое не сделать спьяну или в слепой казачьей ярости. Это хладнокровный, поставленный военный прием.

И еще кое-что. На деревянной ступеньке рядом с ботинком мертвого часового виднелся смазанный отпечаток. Белесая пыль. Мел или глина? Нет. Я растер крупицу пальцами и понюхал. Зубной порошок, смешанный с тальком. Таким столичные офицеры на чистку белых перчаток и замшевых отворотов тратят часы. Никто в нашем гарнизоне такой роскоши отродясь не видел.

Убийца — один из свиты Милютина.

Я оставил посуду на столе и тенью метнулся к гауптвахте, крепкому бревенчатому срубу без окон, где когда-то сидел британский пленник. У дверей мерзли два иркутских казака. Я сунул старшему блестящую серебряную монету из британских трофеев.

— Пять минут, дядя Федор. Только удостоверюсь, что живой.

Казак вздохнул, оглянулся и отодвинул тяжелый засов.

Внутри было темно и сыро. Гришка сидел на охапке соломы, привалившись спиной к стене. Его трясло.

— Гриша, времени нет. Рассказывай все по секундам. Как ты там оказался? — зашептал я, присаживаясь рядом.

— Спать не мог, рука ныла. Думал, пойду свежего воздуха глотну. Проходил мимо избы этой гниды. Слышу звук странный. Будто хрустнуло что-то, как сухая ветка под сапогом, — прохрипел он, сплевывая кровь.

Это ломали шею караульному.

— Дальше?

— Смотрю, часовой на ступенях плашмя лежит. Дверь приоткрыта. Я, дурак, вместо того чтоб тревогу орать, тихонько внутрь сунулся. А там Милютин… Хрипит, глаза выпучил, а в груди твой тесак торчит. И кровь хлещет. Я к нему кинулся, левой рукой за рукоять хвать, думал выдерну, помогу… А он дернулся и затих.

— Ты видел кого-нибудь еще? Слышал?

Гришка напрягся, морща переносицу.

— Окно, Митя. Окно в горнице, что на тайгу выходит, было распахнуто. И когда я над ним склонился, я слышал за окном звук.