— А откуда он у вас взялся?

— На ярмарке выменял. У бурят. Те лошадей понимают, ох как понимают. Монголик вон, тот же корень. Крепкий, выносливый. Ты к нему поприглядывайся. Весной, может, твоим станет.

Я перешёл к Монголику. Тот покосился, но дал провести щеткой по гриве. Шерсть у него была густая, свалявшаяся. Работа предстояла долгая.

— Игнат Васильевич, как вы лошадей на морозе держать будете? Конюшня у нас ладная, но до весны ещё далеко.

— Дровами запаслись, сеном тоже. Травин вчера говорил, что ещё копну велят привезти, пока дороги стоят. А мороз… Он лошади не враг, если с умом подходить. Наша забайкальская порода к холоду привычная. Буряточка твоя, вон, и в снегу спать может, коли надо.

— А Монголик?

— А этот и подавно. Их предки в степи под сорокаградусным морозом ночевали. Так что не переживай.

Буряточка недовольно фыркнула, явно не соглашаясь на такой расклад событий. Я потрепал её по холке.

— Слышишь, что про тебя говорят?

Она мотнула головой, отчего колтуны в гриве заплясали. Игнат Васильевич рассмеялся.

— Ох, и характерная! Ты её, Дмитрий, не забывай. Лошадь без ласки — всё равно что казак без шашки. Вроде и есть, а толку нема.

Закончив с чисткой, я засыпал овес в ясли. Монголик ткнулся мордой в мое плечо, будто благодаря. Игнат Васильевич поднялся, отряхнул полы.

— Ладно, пойду к Травину. Скажи, коли чего надо будет.

Я остался в конюшне. Буряточка жевала, поглядывая на меня тёмным глазом. Монголик стоял рядом, грел боком. В стойлах было тепло, пахло сеном и лошадиным потом — запах, который я полюбил ещё в этой жизни, а может, и в прошлой.

Ближе к вечеру, когда лагерь уже затихал, из-за частокола донёсся странный звук. Сперва я подумал — ветер свистит. Но ветра не было. Звук нарастал, переходя в низкое горловое пение, от которого мурашки бежали по коже.

Собаки завыли разом. Казаки повыскакивали из землянок, хватаясь за оружие. А потом из темноты выступила фигура.

Хэнгэки.

Он шёл неспеша. Его узнают по рыжему кафтану с железными подвесками и короне с четырьмя рогами. Шаман остановился у ворот, поднял голову и безумно улыбнулся.

— Оленята! Принимайте гостя!

Я вышел из землянки. Умка метнулась за мной.

— Он здесь? — прошептала она.

— Здесь.

Хэнгэки, завидев меня, просиял:

— Оленёнок! А я к тебе.

Казаки расступились. Шаман прошел к костру, сел прямо на снег, вытянул ноги к огню.

— Хорошо у вас. Тепло.

Травин подошел, хмурый, с рукой на кобуре:

— Это что за гость?

— Шаман Хэнгэки. Свой.

— Свой? Ладно, разберёмся.— Травин смерил его взглядом.

Но шаман уже смотрел на Умку:

— Иди сюда, девочка. Не бойся.