Богдоец смотрел на меня внимательно, будто видел впервые.

— В прошлой жизни, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Может быть. У моего отца тоже была прошлая жизнь. Он играл в ма-дяо с духами предков. Говорил, они всегда выигрывают

— Я не дух, — сказал я.

— Нет, — посол покачал головой. — Не дух. Но играешь, как дух. Не обижайся, казак. Ты умеешь слушать карты, а это редкий дар.

Он поднялся, поклонился Травину, потом мне. Вставая, задел рукавом колоду, и карты рассыпались по столу — монеты, связки, птицы, красная, белая, зеленая, все перемешались, легли ворохом, будто осенние листья.

— Золото оставлю, — сказал он. — Скажу мандарину, что здесь его больше нет.

Помолчал. Взял со стола яшмовый флакон, повертел в руках, поставил обратно. Руки его напряглись.

— Только мандарин, — добавил он тихо, и Терентьев перевёл, не поднимая глаз, — не поверит. Он пришлет других. Пришлет солдат. Ему нужно золото, ему всегда нужно золото. Я уезжаю, а они приедут… и спросят, почему я не нашёл.

Он говорил об этом спокойно, но я замечал, как дрожат его пальцы, как на шее выступал пот, хотя в фанзе было прохладно.

— Мне будет стыдно, — сказал он, глядя на меня. — Перед отцом. Перед предками. Я проиграл казаку в карты, отдал золото, не вернул пленника. Мандарин скажет: ты слабый, ты глупый. А я не глупый. Я просто… — он не договорил.

Я молчал. Травин молчал. В фанзе не раздавалось ни слова, только карты шуршали под пальцами посла, когда он собирал их в колоду, медленно, бережно, будто прощался с чем-то дорогим.

Он достал из-за пазухи свиток, перетянутый шёлковым шнурком, протянул мне.

— Грамота, — сказал он. — С моей печатью. Приедешь через реку — покажешь. Помогу, чем смогу.

Я взял свиток. Плотная шёлковая бумага, иероглифы выведены тушью, чётко, с нажимом; внизу красная печать, которую я не смог разобрать.

— Зачем? — спросил я.

Посол усмехнулся, но усмешка вышла печальной, и в глазах его мелькнуло что-то живое, обычное, чего я не видел в нём ни разу за встречу.

— Чтобы ты помнил, казак: я проиграл честно. Я не опозорил отца. Если захочешь от меня ещё что-то — приезжай. А я уеду. И скажу, что золота нет. Пусть мандарин злится, пусть присылает других — моя совесть чиста.

Он поклонился, повернулся и вышел. Суетливый богдоец собрал мешки, флаконы и мотки шёлка. Британцу снова связали руки, у порога он обернулся, посмотрел на меня с ненавистью и страхом, потом скрылся за поворотом.

Травин подошёл, взял свиток, повертел, поднес к свету.

— И что там?

— Не знаю, — признался я. — По-китайски не читаю.

— Ладно, разберёмся, — сотник вернул бумагу. — Ты, Жданов, сегодня день сделал. Сначала пленных у нанайцев выторговал, потом картёжника из себя показал. Кто ж знал, что ты ещё и в карты резаться умеешь?