Мой крик лишь раззадорил их. Они начали громко что-то выкрикивать, возможно, подбадривая друг друга, возможно, просто насмехаясь надо мной. Ткань комбинезона не выдержала и затрещала, разрываясь. Ледяной воздух хлестнул по обнажённой коже. Комбинезон превратился в мокрые лохмотья, липнущие к телу. Я дрожала от холода, от бессилия, от злости. А они смотрели, не со злобой, а скорее с жадным, почти животным любопытством.
Меня втащили внутрь большой юрты, отбросив тяжёлый полог. Полог на входе откинулся, и я очутилась в полутемной хижине, построенной из тонких веток и покрытой шкурами. Воздух внутри был спёртым, пропитанным запахами дыма, пота и трав. Верёвки на запястьях впились глубже, оставляя багровые отметины. Посреди юрты горел костёр в очаге из выставленных полукругом закопчённых до черноты больших камней. Огненные языки выхватывали из темноты глиняные сосуды, пучки трав, свисающие с жердей, и сбившиеся в углах шкуры. Тени плясали по стенам, удлиняясь и корчась. Воздух был тёплым, почти жарким, и я чувствовала, как капли пота стекают по моей спине, странно контрастируя с недавним ознобом.
Меня подтолкнули к дальней стене. В юрте теснились люди. Слева, на шкурах, молча сидели три женщины. Те же кожаные набедренные повязки, те же тугие косы, но лица — чистые, без боевой раскраски. Их взгляды скользили по мне с отстранённым любопытством, словно я была редким зверем, пойманным в силки. Справа, у входа, застыли двое воинов с копьями, в сандалиях из кожи. Их лица были покрыты красной и белой краской, и они смотрели на меня с явной враждебностью. Державшие меня дикари отпустили меня и отошли немного в стороны, оставшись рядом, готовые в любой момент схватить меня снова.
Моё сердце сжалось от ужаса. Лицо у него было разбито. Его покрывали синяки, царапины, запёкшаяся кровь. Очки отсутствовали, видимо, их разбили или отняли. Рубашки тоже не было. Брюки были разодраны и превратились в лохмотья, едва прикрывающие его тело. Стрелу, вытащили, но правое бедро было опухшим и красным, страшно опухшим, заметно больше левого. Он хромал, волоча ногу, и его лицо было искажено от боли. Он был сломан. Почти разбит.
Мысль метнулась к Воронову. Где он? Жив? Ранен? Или остался лежать в той траве, среди поляны? Я не знала. И эта неопределённость была хуже любого ответа.
Его швырнули рядом со мной. Лялькин издал какой-то звук, не то стон, не то всхлип, подтянул ноги к груди и остался лежать, свернувшись клубком. Его тело дрожало от боли и страха. В юрте заговорили гортанно, отрывисто. Кто-то хрипло усмехнулся, обнажив желтоватые зубы, но смех оборвался на полуслове. Точно по невидимому сигналу все выпрямились. Женщины поднялись, опустили взоры. Воздух стал густым, напряжённым.