Старушенция присела, поводила прибором между ног чуть ли ли не до промежности затем по бёдрам, голеням, щиколоткам. Холодный металл временами касался кожи и каждый раз я вздрагивала. Все время индикатор на устройстве мигал зелёным и жёлтым, то одним, то другим цветом, будто сканируя, анализируя, оценивая.

Старуха выпрямилась и коротко, почти удовлетворённо, проскрипела что-то своим. Напряженье в юрте чуть спало, дикари немного расслабились. Что это значит? Зелёный и жёлтый — хорошие цвета? Или просто нейтральные?

С тем же прибором она перешла к Лялькину. Движения были те же, но лицо старухи исказилось. Она хмурилась, сдвигая брови все сильнее и сильнее, и бормоча что-то себе под нос, похоже, ругаясь. Один из воинов сделал шаг вперёд, и его пальцы уже сомкнулись на рукояти, но старуха оборвала его коротким, хлёстким звуком. В её голосе прозвучала такая неоспоримая власть, что он тут же отступил, опустив глаза.

Индикаторы на устройстве над телом Лялькина светились красным. Красным. Не зелёным, не жёлтым, красным. Я не знала, что это значит, но по выражению лица старухи поняла, что это плохо. Очень плохо.

Полог открылся и в юрту влетел юноша, молодой, почти мальчишка, лысый, в потёртой кожаной юбке. Пот струился его по лицу, глаза лихорадочно горели. Он выкрикивал что-то отрывисто, захлёбываясь, и в каждом звуке звенели паника и страх.

«Тарг-Ракшас!» — выдохнул он в очередной раз и исчез за пологом.

Старуха медленно отстранилась от Лялькина и поднялась на ноги. В юрте воцарилась тяжёлая тишина. Холод побежал по спине тысячами мелких мурашек. Что такое Тарг-Ракшас, и почему от этого слова воздух стал нестерпимо густым? Почему все выглядят такими испуганными? А старушка недовольной? Это чье-то имя? Но долго гадать мне не пришлось.

Полог распахнулся. Вошёл он. На голову выше любого из племени. Широкоплечий, мускулистый, весь в шрамах. Та же кожаная юбка, те же ремни, как и у остальных дикарей, сандалии с тесемками обвивающими икры. На груди рубцы говорили громче слов: один тянулся от плеча до самого живота, кожа вокруг растянулась, это был матерый воин. Вождь?! Волосы его были собраны в тугую косу, перевитую алой лентой. Лицо покрыто узорами, но намного тоньше, сложнее, чем у остальных. На поясе тускло поблёскивал широкий клинок зеленоватого оттенка, по всей видимости выточенный из того же материала, тех же печатных плат, что и наконечник копья, которым меня кололи накануне. Рукоять ножа или кинжала утопала в россыпи камней, переливающихся в свете очага.

Он, молча, приблизился к старухе. Его движения были плавными, уверенными, почти кошачьими. Острый, серьезный взгляд метнулся к ней, затем ко мне. Он отстранил старуху достаточно резким движением руки, как бы расставляя все точки над «и» и тем самым показывая кто тут главный, кого надо слушаться. Потом его пальцы, жёсткие, с въевшейся грязью, больно сомкнулись на моём подбородке. Он медленно поворачивал моё лицо, разглядывая глаза, скулы, губы, кожу. Не было ни похоти, ни угрозы. Только голодное, почти детское любопытство. Словно он впервые видел человека. Сложилось впечатление, что он как бы сравнивал меня с кем-то, кто стоял перед его внутренним взором.