Холод пробирал до костей. Верёвки впивались в запястья, пальцы не гнулись. Я ёрзала, пытаясь найти положение поудобнее, но тщетно, брусья не давали нормально вытянуть ноги, жесткая подстилка впивалась какими-то острыми сучками в зад. Часовые переговаривались гортанно, редко, но метко бросая взгляды в мою сторону. Из соседней клетки тянулся тихий, прерывистый стон. Ещё кто-то. Ещё одна жертва.

Что будет завтра? Я не знала. Но я знала одно, я должна выжить. Мне обязательно надо найти способ выбраться отсюда. Не из клетки. Хотя и из нее в первую очередь. Убежать из плена! Найти Воронова, если он ещё жив. И вернуться домой в Улан-Батор, в Москву, в свою лабораторию, к Дэну…

К Дэну!

Я закрыла глаза и представила его лицо, его улыбку, его глаза, его голос. Он будет искать меня. Он не сдастся. Он найдёт способ вернуть меня домой.

Я должна верить в это. Я должна жить ради этого.

День 5. Неизвестная реальность.

Меня разбудил тот же вой, что мы слышали на поляне, который отогнал волков. Он звучал такими же пронзительными, таким же мелодичными, и слегка с хрипотцой нотками, которые заставляли кровь стынуть в жилах. Звук разнёсся по всему стойбищу, эхом отражаясь от деревьев и хижин.

Ночь я провела в полузабытье, то засыпая, то просыпаясь от холода, от голода и боли в связанных руках и главное, в неудобной позе. Теперь я чувствовала себя разбитой, измученной, как будто меня избили и бросили в эту клетку.

Я открыла глаза. Уже рассвело. Солнце показалось над верхушками деревьев, и его лучи окрашивали небо в розовые тона. Между хижинами сидело несколько дикарей, они что-то жевали и вяло переговаривались, с любопытством разглядывая меня.

Я повертела головой, осмотрелась. Охранников рядом не было. Помимо трёх повозок с клетками, чуть в отдалении стояли ещё повозки, но простые, без клеток, нагруженные какими-то вещами: шкурами, горшками, связками трав. Дикари сновали между ними, готовясь к чему-то, вероятно, к походу или к переселению.

В клетке, что была дальше от моей, сидело трое — мужчина и две женщины. Они с трудом там помещались, жались друг к дружке.

В клетке, что была ближе, сидел Лялькин. Он сидел и смотрел на меня. Его лицо было бледным, но глаза ясными. Он жив. Состояние его на первый взгляд было лучше, чем вчера, опухоль на бедре уменьшилась, и он мог сидеть.

— Владимир, — сказала я тихо. — Как ты себя чувствуешь?

— Как может себя чувствовать человек в такой ситуации? — съязвил он, его голос был хриплым, но твёрдым. — Запертый в клетке, голый, голодный, в окружении дикарей… Прекрасно, просто прекрасно.