Дикарь произнёс что-то низким, гортанным звуком. Я не поняла слов, но интонация не оставляла сомнений, однозначно это был приказ. Изо рта у него жутко воняло смесью мяса и трав.

Выкрикнув что-то, он сильно толкнул меня в грудь. Я пошатнулась, едва удержавшись на ногах. Холодный ужас пополз по венам. Что ему нужно? Что он делает? Что он хочет от меня?

А вот на Лялькина он даже не взглянул. Развернулся и вышел. Так же величаво, так же уверенно, как и вошёл. Его огромная фигура исчезла за пологом, и в юрте воцарилась тишина.

За ним посеменила и старушка, по пути что-то говоря оставшимся дикарям. Дикари заволновались и начали шептаться.

Я перевела взгляд на Лялькина. Он так и лежал у стены, свернувшись в комок, тихо, прерывисто стонал. Лицо осунулось, и было бледным, глаза закрыты, а по телу пробегала крупная дрожь.

Что нас ждёт? Я не знала. Но я знала одно, что я должна выжить. Должна найти способ выбраться отсюда. Должна найти Воронова, если он ещё жив.

Этот человек — вождь, шаман, кто угодно — не сулил ничего хорошего. Его взгляд, его прикосновения, этот негромкий приказ… Я теперь принадлежала ему? Я не знала точно. Но интуиция мне подсказывала что, да, я теперь принадлежу ему. А интуиция меня редко обманывала.

Лялькина подхватили под руки и поволокли к выходу. Он даже не сопротивлялся, только стонал, тихо и как-то уж совсем безнадёжно. Что его ждет? Я не знала. Но по красному свету на устройстве старухи я понимала, что ничего хорошего. В любом случае помочь ему я сейчас не могла совсем.

Ко мне же подошли женщины. Их лица покрывала грязь, будто они не умывались неделю, а то и месяц. В уголках глаз и губ, по щекам и лбу тянулись морщины, возраст их угадать не представлялось возможным, все что угодно от двадцати-тридцати и до пятидесяти. Время и жизнь в этих условиях оставили на них свой отпечаток. Они были худые, как все остальные дикари, кости торчали под кожей, а рёбра двигались в такт дыханию. Их шею обвивали бусы из костей, камней и тусклых металлических пластин нанизанных на лоскуты. На поясе кожаные ремни, позвякивающие бубенчиками и разными побрякушками. Обнажённые груди со сморщенными сосками, вплетённые в волосы цветные шнурки, спадающие ниже лопаток. Ободранные юбки из шкур до колен или ниже, босые ступни. И, да, худоба сквозила в каждом их движении.

Одна из них поднесла к моим губам половинку выдолбленной тыквы. Внутри плескалась мутная жидкость с осадком. Руки у меня были связаны. Женщине пришлось высоко поднять эту «чашу», чтобы достать до моего рта. Я кое-как выпила, но большая часть пролилась мимо, стекая по подбородку и шее, смешиваясь с грязью на моей груди. Но вода освежила пересохшее горло. Это была вода, противная на вкус, но все же вода. С каждой каплей возвращалась ясность.