— Садитесь, доктор. В ногах правды нет, в картах тоже, но хоть сидя.

Я сел на диван. Меня оглядели четыре пары глаз. Кто с любопытством, кто почти с безразличием.

Познакомились. Румяный мальчишка оказался не много, ни мало, целым князем Оболенским, Михаилом Юрьевичем, подпоручиком. Из юнкерского, выпущенным досрочно, по военному времени. Вез с собой фамильную саблю. Зачем — непонятно. Темнолицый с бутылкой был капитан Зуров, Павел Игнатьевич. Рядом сидел тяжелый, кряжистый штабс-капитан Горшков, Степан Трофимович, с лицом человека, которого жизнь давно отучила удивляться. Четвертый, сухощавый и насмешливый, отрекомендовался Смирновым, Виктором Павловичем, штабс-капитаном инженерных войск. Сапер, путеец.

— За кого пьем, господа? — спросил Зуров, разливая. Доктору не предлагаю, доктор на службе. Если кто-то из нас разобьет лоб о полку, ему придется его мазать йодом. А мы на службе со вчерашнего дня и уже почти в отставке.

— Не каркайте, Павел Игнатьевич, — откликнулся Смирнов, тасуя колоду. — Доедем, повоюем, вернемся с крестами.

— Кто-то однозначно вернется, — мрачно сказал Зуров и выпил.

Оболенский этого как будто не услышал. Похоже, он продолжил прерванный разговор.

— Нет, я не согласен. Японец в штыковую не ходит совсем, боится. Если местность позволяет близко подойти, то один наш удар, дружный, в штыки, и побежит. Дед мой под Плевной…

— Под Плевной, князь, тоже сначала ходили в штыки, — перебил Горшков, не поднимая глаз от карт. — Густо ходили. А потом их там, под этой Плевной, очень густо и положили. Турок в окопе сидит, ему хорошо. А ты на него грудью.

— Так то турок, а то японец.

— А пуля, ваше сиятельство, она не разбирает, кто ее отправил навстречу чьей-то голове, — иронично сказал Смирнов. Особенно иронично у него вышло «ваше сиятельство». — Вы про пулемет слыхали? Такая машинка. Злобная очень. Кладет роту за минуту. Ровненько так кладет, как косой.

— Прямо в линию, — добавил Горшков. — Жуткое дело.

Оболенский криво улыбнулся.

— Рота за минуту… не верю.

Никто ему не ответил. Зуров разлил по новой. Смирнов сдал. Я смотрел, как они берут карты, и думал, что мальчишку этого жалко уже сейчас, заранее, авансом. Везет фамильную саблю. На пулеметы. Господи.

Разговор пошел дальше вполголоса. Говорили о дороге. О том, что забиты все станции, что снаряды стоят на запасных путях по неделе, а гонят почему-то сено и овес. О том, что Транссиб одноколейный почти весь, и встречный эшелон надо пережидать на разъезде по часу.

— Вся беда наша в одной колее, — сказал Смирнов. — Я в этой части все-таки кое-что понимаю. Мы туда полк за месяц довезем, а японец за неделю дивизию морем перебросит. Море у него короткое, а у нас сухопутье на десять тысяч верст. Тут не штыками воевать надо, тут паровозами.