— Ритм восстановился за пятнадцать секунд, — сказал я.

— Вам повезло. — Он постучал сухим пальцем по столику, отделяя каждое слово. — Обыкновенное везение, какое выпадает и знахарю, и коновалу, и прочим. У барышни истерия и нервное сердце. Тут нужна осторожность, а не балаган. Она должна лежать. На область сердца следовало положить пузырь со льдом. Внутрь дать пятнадцать капель настойки строфанта, можно дигиталиса, с бромистым калием. И полный покой. Сердце это сложный механизм, сударь, если вы не знаете, а не кузнечные меха, чтобы качать их таким образом.

— А не утихло бы от брома, так дали б морфия, — продолжал он, не давая мне вставить слова. — Четверть грана под кожу, и спазм отпускает, и нервы засыпают. Вот наука, проверенная десятилетиями на тысячах и тысячах больных. А не упражнения с пустым шприцем посреди вагона, на потеху сестрам. Я, признаться, решил, что передо мной шарлатан из тех, что лечат пассами и магнетизмом.

Спорить тут бесполезно, подумал я. Но кто он такой, чтоб говорить мне такие вещи.

— Морфий придушил бы ей дыхание, — сказал я. — Если вы, конечно, знаете о таких случаях. Она и без того задыхалась, губы синели. Вы усыпили бы человека, которому не хватало воздуха, и он бы уже не проснулся. Стыдно такого не знать. А бром действует часами. Пока он подействует, все решится само, так или иначе, без него.

— Пока ваш дигиталис всосался бы, — продолжил я, глядя ему в глаза, — прошло б не меньше получаса. А сердце у нее частило под двести, вхолостую, не наполняясь. Мозг оставался почти без притока крови. Вы же, наверное, знаете, что для работы мозга нужна кровь? Она потеряла бы сознание раньше, чем подействовала первая капля. И лед на грудь тут не поможет ничем.

Фон Зигель смотрел на меня очень тяжело и долго. За этим взглядом мрачно стояли века кафедр, латыни и почтенных господ-профессоров. Но что это для меня, получившего опыт гляделок с чудовищной королевской коброй⁈

— Не знаю, по какой протекции вас отправили на войну, — выговорил он наконец. — Даже знать не желаю. Скажу одно. Если вы окажетесь в моем госпитале и попробуете лечить там раненых подобными приемами и разговаривать так с настоящими врачами, я лично добьюсь, чтобы вас списали в санитары. Носилки таскать… Это вам по силам и по уму. Ступайте.

— Большое спасибо, — ответил я. — Думаю, нам действительно не о чем разговаривать.

Я поднялся, кивнул и вышел. В коридоре хмыкнул про себя. Спорить с такими все равно что общаться со стеной. Хотя субординацию своим ехидством я, конечно, нарушил. Но пошла она к черту, эта субординация.