Мама Василиса, съев свой кусочек сухой пресной лепешки, заметно успокоилась. Глаза её прикрылись, дыхание выровнялось. Тяжелый отцовский тулуп хорошо держал то скромное тепло, что мамино тело успело накопить от ночного пледа. Уля сидела на лавке, поджав под себя босые ноги, и усердно жевала жесткую корку, запивая её остывшей колодезной водой. Она старалась не шуметь, понимая, что в доме наступают тяжелые минуты.

«Дрова, — эта мысль билась в моей голове упрямым набатом. — Шестьдесят шесть лет жизни в благоустроенном городе стерли из памяти, каково это — зависеть от охапки поленьев. Но сейчас я не в квартире. Здесь нет центрального отопления».

Я подошла к печному углу, наклонилась и потрогала кирпичную кладку у самого пода. Остывает. Быстро остывает. Щепки от старого забора и зубья от грабель дали яркую, но короткую вспышку. Настоящего, глубинного жара, который прогревает толстые глиняные стены печи на сутки, они дать не могли.

Я застегнула свитку на все пуговицы, туже затянула на голове потрепанный шерстяной платок Ксении и повернулась к сестре.

— Уля, я снова в сарай. Сиди тихо, карауль маму. К двери без меня не подходи. Если кто стучать станет — помалкивай.

Девчушка серьезно кивнула, даже жевать перестала на мгновение.

Я вышла в сени. Холод тут же ударил в лицо, заставив содрогнуться все мое немощное девичье тело. Мороз крепчал с каждым часом, земля на дворе окончательно превратилась в камень. Я дошла до сарая, налегая плечом на перекошенную дверь. Внутри было темно и пусто. Ларь с овечьей шерстью стоял в самом углу, словно немое напоминание о том, что у нас есть богатство, которое мы не можем согреть.

Я огляделась. Всё, что лежало на виду — щепки, обрезки, старое топорище — я уже унесла в первый раз. Остались только тяжелые, толстые бревна самого каркаса сарая. Но их мне не срубить. Мои руки Ксении после вчерашнего обтесывания сосновых плах для рамы ныли так, что я едва могла пальцы в кулак сжать. Топор весил целую вечность.

В углу сарая, заваленный сухой прелой соломой, стоял старый отцовский верстак. Тяжелый, сбитый из толстых пятидесятимиллиметровых дубовых досок. Отец Ксении делал его на века, чтобы столешница не гуляла под тяжелым нажимом струга или обуха.

«Дуб, — подумала я, и в моем разуме Анны всплыли старые рассказы дедушки-лесничего. — Дубовые дрова горят долго, дают густой, ровный жар и держат угли часами. Если я смогу расколоть хотя бы одну доску этого верстака, мы переживем эту ночь в тепле».

Я подошла к верстаку, смахнула ладонью колючую солому и пыль. Попробовала качнуть его. Куда там — он словно врос в земляной пол сарая. Тяжелая, монументальная вещь. Но у него были выдвижные ящики для мелкого инструмента и ржавых болтов. Сами ящики были сделаны из сосновых планок потоньше.