До Рождества по русскому календарю — пять с лишним месяцев. По его собственному — четыре с половиной. За это время человек, который думает, как они, успеет сделать многое; и значит, придумать нужно не на эту ночь и не на эту неделю, а заранее, длинно, по-шахматному, без бравады.

Ватанабэ закрыл полог и сел писать вторую бумагу — не Такэути, а себе. На ней стояло одно слово —Volkov — и ниже, по-японски, мелко, как пишут себе для памяти, а не для отчёта:до зимы .

Третьей бумаги в этот вечер он не написал.

* * *

К ночи в полусарае за обратным скатом Огнев погасил лампу над столом и ушёл к себе на топчан. Жестянки в ящике под нарами — сорок восемь штук; пироксилина — на ещё четыре десятка; ножи Тарасова сложены в холщовый мешок: Тарасов вернётся не раньше августа. На КП за обратным скатом Волков ещё час сидел над картой участка. С карты он не снял пометку у разъезда сухого ручья — пост был взят; но Волков знал по другим войнам, в которые в этом веке ещё не вступал ни один русский офицер, что в ту же точку через неделю придёт другой пост, и через три недели — третий, и что охотничьи команды в осаде живут не победами, а количеством ночей, на которые удаётся отсрочить одну батарею.

К полуночи он встал, погасил свечу, спустился ходом сообщения к обратному скату и пошёл коридором между земляными стенами на квартиру. На повороте у крыльца штаба полка Семён поджидал его с фонарём — без слова, без вопроса. На квартире на Тигровом хвосте лампа не горела; в кухне на столе стоял стакан с холодным чаем, накрытый блюдцем, как умеют ставить вологодские денщики в домах, где хозяин приходит ночью и не садится ужинать.

Волков не сел. Он расстегнул две верхние пуговицы кителя, достал из нагрудного кармана два сложенных листа — приказ о капитане и предписание о Георгии — и положил их на стол под свечу. Записку Третьякова и набросок Рашевского трогать не стал. Иконка осталась в подкладке. Жестянка из-под чая в щели за печкой осталась закрытой.

Он стоял у стола минуту, считая по памяти.

Тарасов, ярославский, ростовский. Колчин, ярославский, угличский. Пятый по апрельскому списку. Шестой. Самсонов, сибирский. Лыков, тверской. Огнев, архангельский. Один из шести ярославских — теперь под бельём в третьей палате у окна. Письмо в село — после Огнева; не сегодня; завтра.

В нагрудном кармане под двумя новыми бумагами он чувствовал — не рукой, без руки, — медное ушко иконки у самой подкладки. Не как мера веры. Память, о которой в этом веке в его кармане не разговаривают.

К Рождеству, — подумал он не вслух, не для строя, и тут же поймал себя на том, что подумал не своими словами, а чужими: ибо кто-то в шестидесяти верстах от него только что положил в папку бумагу, на которой стояло то же слово, и счёт пошёл не от полусарая за обратным скатом, а с двух сторон одновременно.